Мир изменился много лет назад. Увлечённые виртуальной реальностью, заботами о выживании и поисками средств к существованию, люди забывали о культуре, стремлениях, творчестве. Эмоции стали тусклыми, едва различимыми. Не все, не сразу. Но время шло, и сознание толпы делало своё дело. Работа, хозяйство, воспитание детей, кино по выходным, встречи с друзьями по расписанию. Ушли в прошлое сумасбродные влюблённости, спонтанные свидания, отчаянные поступки. Жизнь подчинилась строгому алгоритму. Стала простой и предсказуемой, серой. Но однажды родился мальчик. Серёжа.
* * *
Настя поправила одеяло, укрыла хрупкие плечики, чуть взбила подушку.
— Пить хочешь?
— Нет, читай дальше, интересно. — Женщина опустилась на стул рядом с больничной койкой сына, снова взяла книжку.
— Всё озеро усеяно песочными часами. Одни часы — один месяц жизни.
— Жизни кого?
— Людей. Всех людей на планете.
— Каждого?
— Каждого.
— Много получается.
— Очень много. У озера нет дна. Часы падают и падают. Никогда не поднимаются на поверхность. Внутри тех часов — волшебный песок, который отражает, как прожит месяц. Чем ярче была жизнь, тем ярче светится песок. Сколько поступков человек совершил, сколько эмоций испытал — ничего не скрыть. Влюбился — светит розовым. Помог другу — тёплым, оранжевым, как апельсин. Проводил близкого тебе человека, — Настя закашлялась, вздохнула, — фиолетовым. Много оттенков, много событий. Чем насыщенней, чем активнее жизнь, тем ярче цвет. Часы падают на дно, отражая свет друг друга, и над поверхностью воды коромыслом поднимается цветастая радуга. Яркая, переливчатая, красивая. Мост между небом и землёй.
Серёжа закашлялся, Настя отложила книжку, села рядом, протянула сыну платок. Слёзы душили, но она не позволяла себе плакать. Стёрла капельки пота со лба ребёнка, когда прошёл приступ.
— Мам, а ты когда-нибудь видела радугу?
— Нет, малыш. Никто уже много сотен лет её не видел. Это всего лишь легенда.
— Легенды же пишут люди? Значит, кто-то видел?
— Наверное, милый, — мальчик повернулся к окну, где виднелся кусок серой стены соседнего здания и огрызок выцветшего неба.
— Я бы хотел… Хотя бы одним глазком. Может, тогда бы он услышал, и я бы поправился?
Ответа не последовало. Настя погладила сына по голове, улыбнулась, сдерживая отчаянный стон. Она не верила больше ни в радугу, ни в небеса. Все силы уходили на то, чтобы быть рядом, скрашивать его дни. Пусть даже сказками.
Серёжка рос необычным ребёнком. Разглядывал серые дома и представлял, что это огромные слоны, смеялся, наблюдая за облаками.
— Смотри, мама! Кролик! — кричал на всю улицу, и люди оборачивались. В сером мире алгоритмов он был необычным. Не таким, как все. Настя удивлялась, но со временем и сама стала способна увидеть птицу в разлёте облаков или бабочку в сорванном листе на дороге.
А потом он заболел. И всё, что видела Настя, — его бледное личико, стены палаты и серьёзных врачей, которые пожимали плечами и говорили, что не могут помочь. Её вера в чудеса таяла вместе с Серёжей.
— А я вот что подумал, — голос сына отвлёк, она улыбнулась, подвинулась ближе, сжимая его прохладные пальчики. — Часы ну те, что уже упали, они же не совсем серые. Да?
— О чём ты, родной?
— В них есть цвета. Ну розовый там, голубой, салатовый. Просто тусклые, почти неразличимые, да?
— Наверное.
— Но они есть. И стёкла часов, и вода. — Настя прищурилась. Мысль всё ещё была неясна. А Серёжка аж подобрался на кровати, глаза его горели. — А значит, нужно совсем немножко. Несколько ярких часов. Их свет отразится от других и засияют все, понимаешь? Одни за другими, всё ярче и ярче. И появится радуга.
Он впервые за время болезни улыбался так ярко, живо. Снова придумал свою сказку и поверил в неё. В старую легенду о несуществующей радуге. Серёжа уснул счастливый, обнимая потрёпанную книжку, которая неизвестно как оказалась утром на его кровати. Настя вышла из палаты, кутаясь в шаль. Она не верила в сказки. Одни часы разожгут светом другие? Глупости, так не бывает.
Звякнули бутылочки на обвалившейся полке этажерки у сестринского поста. Пожилая санитарка, охнув, бросилась собирать. Настя наблюдала несколько секунд, как загипнотизированная, а потом, неожиданно для себя, сделала шаг вперёд, присела рядом и стала подбирать флакончики.
Они разговорились. Измученная неизвестностью, мать смогла выплакать боль незнакомому человеку. Раиса Ивановна, так звали санитарку, поделилась с ней своими переживаниями. Оказывается, у неё есть внук, которого женщина никогда не видела. В их семье не принято было поддерживать связь дальше одного поколения. Мир был жесток.
Женщины подружились. Со временем к беседам их подключились и другие. Мама девочки из шестой палаты неожиданно предложила нарисовать детям аквагрим. Дворник Василий оказался прекрасным фотографом, который сделал снимки с довольными мордашками. Юля, молоденькая повариха, собрала рисунки в огромный плакат и повесила у входа в отделение.
День за днём от больницы расходились цветные круги эмоций. Санитарочка вопреки устоям встретилась с внуками, обняла их. Семья меняла привычный уклад. Василий сделал несколько фотосессий поварихи и пригласил её на свидание. Один за другим люди оживали. Мир менялся. По капле, небыстро, но менялся. Беда умеет распространяться со скоростью света, но и счастье, когда его так не хватает, тоже.
На улицах зазвучала музыка, влюблённые не стесняясь целовались на виду у всех. Стали вспыхивать первые тёмно-синие ссоры. Пытала алым пробуждающаяся любовь, сияло золотом творчество.
Настя проснулась утром словно от удара. Встрепенулась испуганным воробьём, села в кресле, где задремала накануне, читая Серёжке книжку. Кровать сына была пуста и аккуратно застелена. Она подскочила, чуть не закричала. А за её спиной раздался едва слышный голос.
— Мам… смотри…
Серёжка сидел на подоконнике и глядел куда-то вверх. Он говорил так тихо, трепетно, словно боялся спугнуть. Потянулся рукой к матери, коснулся пальцев. Настя шагнула ближе, проследила за его взглядом. Ясное, голубое небо было украшено огромной переливчатой яркой радугой.
— Получилось, мам.
Он повернулся к ней: глаза сияли, на щеках играл румянец. Обнял за шею. Руки его были тёплые. Настя прижала сына и заплакала от облегчения. Она знала, теперь всё будет хорошо.
Они смогли поверить в чудо. Чудо поверило в них.
