— Как не умела никогда готовить, так и не научилась! — Платон плюнул в раковину полусъеденный пирожок и отшвырнул остаток на тарелку с таким видом, будто это была не еда, а отрава.
Меня будто обдали кипятком. Руки сами собой сжались в кулаки.
— Тебе же раньше нравилось!.. — выдохнула я, чувствуя, как предательская дрожь подкатывает к горлу.
— Мне? Ошибаешься! — фыркнул он, глядя на меня сверху вниз. — Просто на конфликт нарываться не хотел, вот и врал. Хватит это терпеть.
Хлопок дверью отозвался в моем сердце ледяной пустотой. Я слышала, как он спускается по лестнице. А перед глазами стояли эти пирожки. Румяные, воздушные, с той самой сочной начинкой, от запаха которой еще час назад он закрывал глаза от удовольствия. «Даш, это просто объедение! Ты волшебница!». Вранье. Оказалось, все это время — одно сплошное вранье.
Я утерла слезу тыльной стороной ладони, злая на саму себя за эти слабости. «Ну почему? Почему он так? Видела же — смаковал, брал второй… А как только я повернулась — будто подменили».
А началось-то все как в сказке. Та самая банальная история про девушку с книжкой в метро.
— Девушка, что читаете? — подошел ко мне улыбчивый красавец. — Сейчас все в телефонах, а вы — бумажную. Редкость!
Я улыбнулась: — Люблю живые книги. И жить люблю!
— Как интересно! — его глаза загорелись неподдельным любопытством. — Может, продолжим разговор в кафе?
С него словно солнце светилось. Ухаживания, цветы, прогулки до утра… Он был таким внимательным, заботливым. Родители его, солидные такие люди, меня приняли сразу. «Сыночек наш, наконец-то, остепенился! Такая умница, золото, а не невеста!» — причитала его мама, Катерина Дмитриевна.
А потом была свадьба. Первая трещина. Помню, как сейчас:
— Даша, у меня нет времени на все эти твои фантазии! — брезгливо поморщился он, когда я предложила вместе выбрать кафе для банкета.
— Ты же не хочешь, чтобы было как у всех? Это же наш день!
— День? Ты в своем уме — называть добровольную кабалу праздником? — он рассмеялся, но потом спохватился. — Ладно, ты сама выберешь, а мне фото скинешь. Я доверяю твоему вкусу.
Выбрала. А он устроил скандал прямо на торжестве! Из-за того, как нарезана рыба! Орал на официантку, позвал администратора, лицо перекошено злобой. Я готова была провалиться сквозь землю. Потом, конечно, извинился: «Просто перенервничал, родная». Но в его глазах я впервые увидела что-то пугающее. Что-то холодное и неуправляемое.
Потом были придирки к моей стряпне, к порядку в доме, к моим платьям. Мелочи, глупости! Но он раздувал их до размеров вселенской катастрофы. А я… я старалась. Верила, что это просто стресс. Успокаивала себя: «Он же хороший, просто устает. Надо поддержать».
Поддержала и его бизнес-идею. Я же экономист! Просидела ночи над бизнес-планом, помогла получить грант. А когда через полгода все рухнуло, он посмотрел на меня ледяными глазами:
— Ты же понимаешь, что это ты составила отвратительный план? Совершенно нежизнеспособный!
У меня дух перехватило. — Платон, грант бы не дали на бред!
— То есть это я все развалил?! Да как ты смеешь! — он побагровел, схватил ключи и ушел. На пять дней. Пропал.
Телефон не отвечал. Мы с его мамой с ума сходили. У отца его, пока он гулял, сердце прихватило. В больницу забрали. Через год его не стало.
— А что такого? — оправдывался потом Платон. — Я взрослый человек, не обязан отчитываться.
— Мы же беспокоились! Отец из-за этого в больницу попал!
— Лучше бы ты беспокоилась, когда мой бизнес прогорал! — отрезал он.
Господи, почему я не ушла тогда? Да потому что между этими срывами он снова становился тем самым очаровательным мальчиком из метро. Потому что верила в то, что он есть под этой скорлупой.
А потом он пришел домой пьяный и счастливый. В руках — какая-то растрепанная шоколадка.
— Нюхай! — тыкал он ей мне в лицо. — Чувствуешь? Это же золотое дно!
От шоколада пахло дешевым парфюмом и химией. Он отломил кусок и сунул мне его в рот. Я скривилась — на вкус это было похоже на пластилин с перцем.
— Фу…
— Да ты просто не умеешь ценить элитное! — зашипел он. — Мы будем производить это! Ты возьмешь кредит в банке, у тебя хорошая история.
Меня будто током ударило. — Какой кредит? Платон, это же безумие!
— Дело верное! За полгода отобьем! Ты что, мне не веришь? — его настроение менялось со скоростью звука. Добрые глаза стали колючими и злыми. — Эгоистка! Только дай тебе, а сама — ни шагу!
В тот вечер он снова хлопнул дверью. А я пошла советоваться к Катерине Дмитриевне. Она попробовала тот же шоколад, скривилась и рассмеялась: — Дорогая, гудрон со стройки повкуснее будет. Не вздумай ничего брать. Это ерунда.
Я успокоилась. А Платон затаил обиду. И начал мстить. Придирался к каждой мелочи. Особенно к еде. Те самые пирожки, что он сейчас выплюнул, были на самом деле — пальчики оближешь. Он просто искал повод меня уколоть.
Все изменилось в один день, когда позвонила Катерина Дмитриевна. Голос у нее был усталый, будничный.
— Дашенька, у меня рак. Случайно обнаружили. Шансов… почти нет.
Мир рухнул. Но не для нее. Она держалась с таким достоинством, что мне оставалось только восхищаться. Я бросила все: работу, дом, себя. Только бы быть рядом, только бы помочь.
А Платон… Платон смотрел на все это с усмешкой.
— Куда опять? — как-то раз он вертелся перед зеркалом, наряжаясь, будто на свидание.
— К маме. Завтра на химию. Ты с нами?
— Вот еще! Смотреть на больного человека? Не люблю всего этого.
Эти слова повисли в воздухе тяжелым свинцом. Я окинула его взглядом: дорогой костюм, уложенные волосы, духи. А потом посмотрела на свое отражение: потертые джинсы, простой хвост, синяки под глазами. Рядом с ним я выглядела служанкой.
— Да-да, приведи себя в порядок, — фыркнул он. — Запишись на курсы готовки.
— Мне некогда! Твоя мама…
— Не прикрывай моей мамой свою лень! Поняла?!
И снова хлопок дверью. Он вернулся под утро. От него пахло теми же духами, что и раньше, и еще — чужим, цветочным ароматом. Я промолчала. Опять.
А через неделю он выпалил это, застегивая манжеты:
— Я ухожу от тебя. Подал на развод.
У меня в ушах зазвенело. — Как?.. А мама?..
— Что — мама? — он усмехнулся. — Ее скоро не станет. Я продам ее квартиру и открою наконец свою шоколадную фабрику. С той, которая в меня верит. Не с тобой.
Тогда до меня и дошло. Вся его спесь, его новые духи, его ночные прогулки… У него была другая.
— Тебе плевать, что твоя мама умирает? — прошептала я, не веря своим ушам.
— А тебе что — нет? — он скривился. — Не корчи из себя святую. Надеешься, что старуха тебе что-то оставит? Ошибаешься.
Меня затрясло. — Вон. Вон отсюда. Катись к своей… Подавитесь вы оба своим шоколадом.
— Нервы подлечи, детка, — он бросил напоследок. — Потерял с тобой лучшие годы. Наконец-то свободен.
Он собрал свои вещи и ушел. Прихватив, кстати, мой новый блендер и кофемолку. Мелочь, а гадко.
Катерине Дмитриевне я ничего не сказала. Но она, казалось, все поняла без слов. Ее выписали ненадолго, и я забрала ее к себе.
— Не рви себе душу, дочка. Он не достоин твоих слез, — сказала она тихо, гладя меня по руке.
— Как вы узнали?..
— Чувствую. Он не звонит. А если я звоню — сбрасывает. Не будем о нем. Давай напечем твоих пирожков?
Мы пекли, смеялись, пили чай. Она на какое-то время даже воспряла духом. Но болезнь была сильнее. Ее снова положили в больницу. Врачи разводили руками: шансов нет.
И вот, в один из таких дней, в палату ворвался он. Без стука. Рядом с ним вертелась худая девчонка с вызывающим макияжем, от которой за версту несло дешевой парфюмерией.
— Мама, скажи этой, чтобы выметалась из палаты. Нам надо поговорить, — бросил он, даже не поздоровавшись.
Катерина Дмитриевна медленно повернула к нему голову. Взгляд у нее был ясный и твердый.
— Не «эта», а Даша. Она остается. Говори при ней. Дай-ка угадаю — наследство?
Платон даже не смутился. — Вообще-то да. Ситуация серьезная. Врачи говорят…
— Я знаю, что говорят врачи, — резко оборвала она его. — Но не знаю, с чего ты решил, что я о наследстве не подумала. Все решено.
Лицо Платона расплылось в самодовольной ухмылке. Он обнял свою пассию.
— Я так и знал, мама, что ты не подведешь. Боялся только, что эта змея втерлась к тебе в доверие.
— Да, оформила все. Уже давно, — она с труда перевела дух. — Но твоей радости не понимаю.
Платон перестал улыбаться. — О чем это ты? Что ты сделала?
— Все, что у меня есть, я оставила самому близкому человеку. Тому, кто искренне любит меня и заботится обо мне все эти годы.
Он наморщил лоб, не понимая.
— Зая, ты скоро? Мне скучно! — капризно протянула его спутница.
— Я все оставляю Даше, — четко и громко сказала Катерина Дмитриевна. — И ты не сможешь это оспорить.
Тишина в палате стала звенящей. А потом взорвалась.
— Ах ты, жадная тварь! — закричала та девчонка, бросаясь на меня. — Втерлась в доверие к старухе!
— Мама, ты в своем уме?! — завопил Платон. — Она же тебя обдурила! Это моя квартира! Мое наследство!
Катерина Дмитриевна смотрела на него без тени сомнения. Только бесконечная грусть в глазах.
— Платон. Успокой свою… подружку. Это мое решение. Даша мне никто, но она была со мной в самые трудные дни. А ты… ты даже не позвонил. Даже сейчас пришел не справиться о здоровье, а за деньгами. Уходи.
— Я этого так не оставлю! — просипел он, багровый от ярости, и буквально вытолкал свою скандальную даму из палаты.
Он пытался оспаривать завещание. Но оказалось, Катерина Дмитриевна все оформила грамотно и давно: свою квартиру и дачу она подарила мне. Бесповоротно.
А потом случилось чудо. Не медицинское, нет. Чудо человеческой воли. Катя (я уже звала ее так) пошла на экспериментальное лечение. Мы боролись. И болезнь отступила. Не навсегда, но подарила нам целых пять лет.
Пять лет смеха, разговоров по душам, пирожков по выходным. Она была рядом, когда я встретила него. Настоящего. Привела его знакомиться, боялась, а она обняла меня и сказала: «Давно пора, дочка. Он смотрит на тебя так, как должен смотреть мужчина».
Она сидела на самом почетном месте на нашей свадьбе. Успела подержать на руках обеих наших детей: сначала Катюшку, названную в ее честь, а потом и Димку. Уходила она тихо, во сне, улыбаясь. В кругу семьи, которая ее любила.
А Платон? Он таки добился своего. Взял с новой женой кредит, открыл свое «шоколадное дело». Как я и предсказывала, это была полная лажа. Никто не покупал его «элитный» продукт, пахнущий химией. Они прогорели, погрязли в долгах. И его «верящая в него» женщина, едва запахло жареным, сбежала, прихватив последние сбережения.
Иногда я вижу его в нашем районе. Постаревшего, с потухшим взглядом. Он старается не смотреть мне в глаза.