Пять столетий назад родился человек, чье имя навсегда вписано в историю России самыми яркими и, пожалуй, самыми противоречивыми чертами – Иван Васильевич, первый русский царь, вошедший в учебники как Иван Грозный. Эта круглая дата – прекрасный повод не только вспомнить о конкретном правителе, но и задуматься над куда более широким и вечным вопросом: а как мы вообще оцениваем тех, кто стоял у власти? Почему сложился такой устойчивый стереотип, будто российскими просторами вечно управляли одни неудачники, тираны и недалекие люди? Ведь если следовать этой логике, то как же получилось, что страна, измученная слабыми правителями, не просто выжила, а стала крупнейшим государством на планете?
Этот парадокс буквально витает в воздухе: мы живем в могучей державе, но с детства слышим, что Николай II – Кровавый и страну развалил, Ленин – террорист, Сталин – деспот, Хрущев – кукурузник, а Брежнев – символ застоя, который в итоге все и довел до коллапса. Возникает ощущение некоего коллективного безумия или грандиозной исторической несправедливости. Кто же и зачем создал этот уничижительный нарратив, эту удобную и простую картинку, где у сложнейшего пути великой страны нет ни героев, ни созидателей, а лишь сплошные злодеи и недотепы? Ответ на этот вопрос заставляет нас внимательнее присмотреться к, казалось бы, очевидным вещам – к тем прозвищам, которые закрепились за правителями в массовом сознании.
Возьмем, к примеру, виновника сегодняшнего разговора – Ивана Грозного. Для большинства его имя является синонимом жестокости и безумия. Но давайте на минуту отвлечемся от стереотипов и задумаемся о смысле самого слова. «Грозный» – что оно на самом деле означает? Это не «Ужасный» в современном понимании патологической жестокости. «Грозный» – это тот, кто внушает грозу, трепет и уважение. Это сила, прежде всего, по отношению к внешним врагам, это могущество, которое заставляет другие страны считаться с твоей волей. Тот негативный оттенок, который есть сегодня, – во многом продукт неудачного перевода на английский язык как «Ivan the Terrible», где «Terrible» имеет однозначно отрицательную коннотацию. И вот уже готовый штамп возвращается к нам в виде обедненного и искаженного понимания собственной истории.
Но ведь далеко не все прозвища несут в себе негатив. Взгляните на Екатерину II. Разве мы зовем ее Екатериной Сомнительной или Екатериной Кровавой? Нет, ее титул – Екатерина Великая, и это прозвище говорит само за себя, подчеркивая масштаб ее свершений и силу государства в ее эпоху. Был, конечно, и Петр I, которого определенная часть духовенства и общества клеймила как «Антихриста» за его радикальные реформы, но это лишь доказывает, что оценка всегда зависит от позиции смотрящего. Даже у, казалось бы, однозначно отрицательного Николая I с его прозвищем «Палкин» не все так просто. Этот ярлык был активно подхвачен и растиражирован уже советской пропагандой, хотя многие современники видели в нем строгого, но искренне переживающего за страну самодержца. Александр II вошел в историю как Освободитель, даровавший крестьянам волю. Хотя и здесь не все однозначно: его великая реформа, по меткому выражению поэта Некрасова, ударила одним концом по барину, другим – по мужику, заложив бомбу замедленного действия под устои империи. Так стоит ли слепо доверять даже самым красивым и положительным прозвищам? История каждого из них – это сложный клубок политических решений, их последствий и субъективных оценок.
Если прозвища сами по себе так противоречивы и необъективны, то откуда же берется тот самый устойчивый поток негатива, который формирует у нас ощущение непрерывной череды неудачливых правителей? Источников этого нарратива несколько, и первый из них – это отечественная интеллигенция XIX века. Определенная ее часть, увлеченная западными идеями либерализма, французскими лозунгами свободы, равенства и братства, начала оценивать российскую действительность и, главное, российскую власть исключительно через эту призму. Самодержавие, патриархальные устои, особая историческая миссия – все это виделось им как пережитки, которые нужно немедленно искоренить. Эта антисистемная интеллигенция была хоть и немногочисленной, но невероятно крикливой и активной, именно ее голос стал доминировать в публичном поле, создавая миф о том, что вся Россия только и мечтает о революции по западному образцу. Однако основная масса населения жила совершенно другими идеалами и воспринимала власть иначе – но ее голос не был слышен в салонах и на страницах оппозиционных газет.
Второй мощнейший удар по объективному восприятию истории был нанесен уже в XX веке. Пришедшие к власти большевики поначалу поливали грязью буквально все, что было связано с царской Россией, объявляя всю тысячелетнюю историю сплошным мракобесием и угнетением. Затем, в середине 1930-х годов, Сталин эту линию прекратил, поняв необходимость опереться на национальные героические мифы. Но эстафету подхватили так называемые реформаторы девяностых, которые с тем же остервенением принялись очернять уже советский период, следуя все тому же примитивному принципу: «отречемся от старого мира».
Третьим источником часто выступают западные русисты, многие из которых являются людьми крайне ангажированными и смотрят на российскую историю с предвзятой, часто откровенно враждебной точки зрения. К сожалению, и многие наши собственные историки, особенно советской закалки, тоже были ангажированы, но с обратным знаком – они делали все, чтобы принизить достижения Императорской России, выпячивая лишь ее проблемы и неудачи. В итоге обычный человек оказывается зажат между двумя полярными пропагандистскими машинами, которые вместо сложной, многогранной картины подсовывают ему простой и черно-белый комикс.
Но чтобы действительно понять логику нашей истории, а не просто перебирать ярлыки, нужно заглянуть глубже, за фасад сменяющих друг друга имен и прозвищ. За всеми перипетиями — от Ивана Грозного до современных нам событий — прослеживаются фундаментальные, глубинные процессы, определяющие развитие государства. Один из ключевых — это соотношение власти и собственности. Именно при Иване Грозном начался процесс жесткого подчинения аристократии, боярства, а значит, и их ресурсов, центральной государственной власти. Эта тенденция — доминирование власти над крупной частной собственностью — стала одной из определяющих черт русской, а затем и советской государственности. В 1917 году эта логика достигла своего апогея: власть не просто подчинила себе собственность, но и полностью упразднила ее частную форму в ключевых отраслях.
И здесь мы сталкиваемся с удивительным феноменом, который опровергает многие расхожие мифы, — с колоссальным запасом прочности, который создает такая система. Говорят, что Советский Союз развалился по экономическим причинам. Но если он был таким экономически несостоятельным, то как мы уже три десятилетия продолжаем жить и во многом развиваться на его наследии? На его инфраструктуре, промышленных мощностях, научном и технологическом заделе? Экономические трудности были, но крах СССР, как и крах Российской империи в феврале 1917-го, был не экономическим, а политическим коллапсом. Это была утрата легитимности верховной власти, после которой огромная страна, по меткому выражению, «слиняла в три дня». И никто не вышел ее защищать — ни в 1917-м, ни в 1991-м. Это горький урок, который говорит о том, что прочность государства определяется не только экономическими показателями, но и чем-то гораздо более важным — консенсус народа, его верой в справедливость и целесообразность существующего порядка.
Эта сложность заставляет нас задуматься и о том, как вообще мы познаем прошлое. Главная методологическая ловушка, в которую постоянно попадают и историки, и обыватели, — это знание конечного результата. Мы смотрим на события прошлого, уже зная, чем они закончились, и невольно выстраиваем все факты в одну линию, ведущую к этому известному нам финалу. Кажется, что все не могло закончиться иначе. Но это иллюзия. История носит не детерминированный, а вероятностный характер. На каждом этапе развития всегда есть несколько возможных вариантов будущего, и то, которое сбылось, — лишь одно из многих. Реализуется один сценарий, а остальные «схлопываются», но их потенциальное существование уже не позволяет нам говорить о фатальной предопределенности.
Карл Маркс справедливо отмечал, что обратное было бы мистикой, отрицающей свободу воли. История — это всегда столкновение человеческих воль, амбиций, интересов и случайностей. Поэтому фраза о том, что «история не знает сослагательного наклонения», — это признак плохого историка. Хороший — всегда допускает, что события могли пойти и по-другому, и это заставляет его осторожнее и тоньше работать с причинами и следствиями. Именно такой подход нужен и для анализа роли кланов и элитных групп. История — это не только деятельность первых лиц, но и взаимодействие мощных кланов, групп интересов, которые часто действуют поверх государственных и идеологических барьеров.
Кланы, группы, корпорации — это реальные участники исторического процесса, и их влияние, их договоренности и конфликты необходимо учитывать, особенно когда мы говорим о принятии ключевых решений. Но делать из этого универсальный ключ ко всем дверям истории так же ошибочно, как и все сводить к воле одного человека.