Мама моя 2 Начало
В этот день в небольшой госпитальной канцелярии царила особая тишина. Небольшой стол, покрытый серым сукном, вдруг превратился в место начала новой судьбы. Алексей, ещё в бинтах, с перевязанными руками, сидел чуть напряжённый, будто снова готовился к бою. Рядом с ним — Томочка. Ситцевое, голубенькое, с белыми цветочками, платье подчеркивало тонкую талию и женственность. Лицо сияло так, что сама весна будто вошла в комнату вместе с ней.
Чиновник, усталый, но серьёзный, зачитал положенные слова. И всё было просто, почти буднично: лист бумаги, две подписи. Но в этом будничном заключался целый мир. Алексей с усилием взял ручку, пальцы дрожали, кожа тянулась под бинтами, но он твёрдо вывел свою фамилию. Томочка, затаив дыхание, аккуратно вписала своё имя рядом, будто боялась испортить этот новый, хрупкий лист их жизни.
— С бракосочетанием вас, — негромко сказал чиновник, и его голос звучал тепло. — Живите. Даже на войне жизнь идет своим чередом.
Врач, наблюдавший со стороны, кивнул:
— Правильно. Человеку для выздоровления не только лекарства нужны, но и то, ради чего жить.
Алексей не нашёл слов, лишь крепче сжал руку Томочки. Она ответила лёгким движением, и в этом молчаливом жесте было всё: доверие, надежда, обещание быть рядом.
В тот же вечер Алексей продиктовал письмо. Томочка записала, аккуратно выводя буквы:
«Мама, я вернусь не один. Со мной моя жена, Тома. Она добрая, заботливая. Ты полюбишь её».
Он долго смотрел на строчку, и сердце его билось уже не солдатским, тревожным стуком, а мягко и ровно, как весенний дождь за окном.
Настал день отъезда. Госпиталь жил своей обычной жизнью: носилки в коридоре, запах лекарств, торопливые шаги. Но для них этот день был особенным.
Главврач вызвал Томочку, протянул бумагу об увольнении с сухой формулировкой «по семейным обстоятельствам». Он смотрел на неё долгим взглядом — суровым, но с редкой теплотой.
— Ну что ж, девочка, счастья вам, — сказал он.
Она благодарно кивнула, прижимая бумагу к груди.
На улице бушевала весна, обещала новую жизнь. Алексей шел рядом. Улыбался, когда Тома поворачивала к нему голову.
На перроне стоял поезд, закопчённый, старый, но в этот миг — самый прекрасный на свете. Он обещал дорогу домой.
Они заняли место на деревянной лавке. Томочка прижалась к мужу плечом. От её тепла оживало всё: и он сам, и вагон с его жёсткими стенами, и дорога впереди. Скрипя и покачиваясь состав тронулся в путь.
Алексей смотрел в окно. За ним проплывали зеленеющие поля, сожженные и разрушенные дома, чёрные полоски земли, которые уже успели вспахать. Колёса стучали мерно, убаюкивающе, будто сам поезд говорил: «дом… дом… дом…»
И впервые за долгие годы Алексей улыбнулся так, как улыбаются не солдаты, а мужчины, которые знают — их ждут и любят.
Он положил ладонь поверх руки Томочки.
—Всё у нас будет хорошо, — сказал он тихо.
Она посмотрела на него, улыбнулась и нежно сжала его руку: обязательно так и будет.
В вагоне было тесно, но оттого ещё теплее.
Томочка сидела рядом с Алексеем, крепко прижимаясь к нему. Она старалась держаться ровно, но в сердце поселилась тревога.
Она шепнула так тихо, что слышал только он:
— Чем ближе к твоему дому, тем страшнее… А вдруг… вдруг твоя мама меня не примет? А Катюша? Она ведь маленькая, может не полюбить меня. Я ей чужая.
Алексей повернулся к ней, обнял за плечи. Его ладонь была горячей и уверенной.
— Глупенькая ты, — сказал он мягко. — Мама ждёт тебя, я ведь писал ей о тебе. Она добрая. А Катюша… девочка у меня золотая. Ты увидишь — сразу поладите.
Томочка вздохнула, но волнение не ушло. Она умела не показывать страха, но сейчас он был сильнее. Томочка боялась, что родные Алексея могут её отвергнуть.
— А если всё будет не так, как ты говоришь? — спросила она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Если твоя мама посмотрит на меня и подумает: зачем сын притащил чужую? Если твоя девочка заплачет и не захочет знать меня?
Алексей улыбнулся и прижал её к себе крепче.
— Тогда я возьму твою руку и положу в Катюшину ладонь. И скажу ей: «Это твоя мама. Она спасла меня, она добрая. Люби её, как я люблю». Поняла?
Томочка подняла глаза. Слёзы блестели, но она улыбнулась сквозь них.
— Алексей… как же ты умеешь всё сказать так просто.
— Потому что это правда, — ответил он.
Поезд стучал, будто подтверждая его слова.
Подъезжая к очередной станции, поезд замедлил ход, и воздух в вагоне будто стал меняться. В окна доносился странный гул — будто море шумело у берега. Ещё миг — и перед глазами появился перрон. Он весь был заполнен людьми. Огромное людское море волновалось, шумело, пело, плакало, плясало, обнималось. А в воздухе уже неслось:
— Победа! Победа!
— Победа, братцы! — закричал седой артиллерист, что сидел напротив Томы, и вдруг расплакался, закрыв лицо руками.
— Дожили! — воскликнул кто-то рядом.
Поезд остановился. Все разом ринулись на перрон. Хотелось быстрее присоединиться к всеобщей безумной радости.
Смех, плач, крики — всё смешалось в одну безудержную волну. Никто не стеснялся, никто не скрывал чувств. Это была одна радость на всех, общее дыхание, общее сердце.
Томочка прижалась к Алексею ещё крепче. В её глазах блестели слёзы, и она, сама не веря, шептала:
— Победа… Алексей, мы живы… и это не сон.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Лицо его стало светлым, спокойным.
— Не сон, Тома. Победа. Мы домой едем. Живыми!
Люди обнимались, целовались. Каждый был своим, братом или сестрой.
На перроне женщины шли в пляс, мужчины подхватывали их, кружили, кто-то падал на колени и целовал землю.
Томочка впервые за всё время засмеялась вслух — легко, звонко, как девочка.
— Алексей, смотри, люди танцуют! Они, как дети…
— Потому что мы снова дети, — ответил он. — Сегодня у всех новое рождение.
**
Катя стояла посреди избы, не решаясь сделать шаг. Её глаза блестели от радости и недоверия: папа рядом, целый, живой, пусть и похудевший, опирающийся на трость. А вот женщина рядом была незнакомой. Бабушка говорила про тетю Тому. Но совсем не говорила, зачем она им. Да Катя и не спрашивала.
Алексей шагнул вперёд, протянул дочери руку:
— Ну, Катюшка… подходи быстрее. Это тётя Тома. Она добрая.
Девочка нахмурилась, губы дрогнули.
—Не хочу тётю. К маме хочу.
Варвара Семёновна тяжело вздохнула. Томочка присела перед ребенком, мягко улыбнулась.
— Ты права, милая. Всем нужна родная мама. Особенно таким маленьким девочкам. Но я очень хочу с тобой подружиться, и буду заботиться о тебе.
Катя вскинула голову и внимательно посмотрела на неё. Взгляд был серьёзный, совсем не по-детски.
— А ты мне косы будешь заплетать?
Томочка засмеялась сквозь слёзы.
— Конечно, буду. И сказки рассказывать.
— А ругать будешь? — уточнила девочка, прищурив глаза.
Алексей рассмеялся, впервые за долгое время свободно, от души.
— Ну, если будешь слишком проказничать — вместе с бабушкой и поругаем. Но только по делу!
Катя вдруг шагнула вперёд и произнесла.
— Хорошо… тогда оставайся .
Варвара Семёновна украдкой вытерла слезу подолом и проворчала:
— Ну вот, семья снова в сборе. Дай Бог, чтоб мирное время больше не разлучало.
Томочка прижала девочку к себе, ощущая её тонкие плечики и запах хлеба, молока и детства. И в этот миг тревога последних недель ушла без следа: её приняли. В этом доме ей нашлось место.
Варвара Семёновна поставила на стол глиняный горшок с картошкой, от него тянуло паром. Алексей опустился на лавку, Варвара тут же пододвинула ему миску.
— Ешь, сынок. Домашняя.
Томочка помогла Кате достать ложку, усадила девочку рядом с собой. Та украдкой поглядывала на новую тётю.
— Вот и семья за одним столом, — тихо сказала Варвара. — Сколько лет ждала этой минуты.
За окном медленно темнело. Где-то вдали глухо лаяла собака, в саду ухнула сова. Всё было так мирно, что от этого щемило в груди.
Катя вдруг повернулась к Томочке и зашептала:
— Я тебе завтра своё платье покажу. Красное. Бабушка его перешила из её кофты. Оно моё самое любимое.
— Обязательно покажешь, — улыбнулась Томочка, и девочка довольно кивнула.
Но Варвара Семёновна, покачав головой, вздохнула:
— Она только-только начала оживать. А то всё молчала да на печи сидела.
Она перевела взгляд на сына, тот кивнул. Тогда старуха заговорила медленно, будто сама возвращалась в тот страшный день:
— Таня… твоя первая жена, Алёша… Она утонула. Соседский парнишка в реке купался, начал под воду уходить. Таня как раз бельё полоскала на берегу. Бросилась в воду — его вытолкнула, спасла. А сама… сама не вышла.
Тишина повисла в избе. Катя положила ложку и внимательно слушала, хотя эту историю знала во всех подробностях.
— Река у нас с родниками, — продолжала Варвара. — Вода ледяная круглый год. Мало кто купается. Все больше на озеро ходим, недалече оно. А Таня… смелая была. За чужую жизнь свою отдала.
Алексей опустил глаза, в уголках их блеснули слёзы. Томочка тихо взяла его за руку.
Варвара перекрестилась и добавила:
— Вот так. Невестку я потеряла, внучка сиротой осталась. А теперь ты пришёл, да не один. Бог даст – всё наладится.
Катя посмотрела на Тамару.
— Ты же не уйдёшь? — спросила она с детской прямотой.
— Нет, родная, — ответила та, гладя её по косичкам. — Я с вами. Навсегда.
Время после возвращения отца будто пошло быстрее. И в избе словно стало светлее. Катя, сначала осторожная и недоверчивая, всё чаще прижималась к Тамаре, и вскоре будто невзначай произнесла:
— Мама Тома, заплети мне косы.
И это «мама Тома» зазвучало так естественно, что Варвара Семёновна прослезилась, а Алексей, улыбаясь, вышел во двор, чтобы скрыть волнение.
Катя быстро привыкла: вечером слушала сказки, днем вертелась под руками, бегала по двору, то и дело зовя новую мать показать то рисунок, нарисованный на земле палкой, то спрятанный в траве цветок. И хотя девочка иногда упрямилась, Тамара умела найти слова — мягкие, но твёрдые.
— Слава Богу, послал хорошую сноху, — говорила Варвара Семёновна соседкам, — хотя и молода ещё, а хозяйственная, деловая, приветливая. А главное — к внучке подход нашла.