Чашка с недопитым латте давно остыла, а Марина всё смотрела в окно кофейни, на суетливых прохожих, спешащих по своим делам. Рядом сидела Света, её институтская подруга, которую она не видела почти год, и терпеливо ждала. Она видела, что с Мариной что-то не так. Эта тень под глазами, эта привычка нервно теребить салфетку — это была не та весёлая, лёгкая на подъём Маринка, которую она знала.
— Марин, ты так и не сказала, что случилось, — мягко подтолкнула её Света. — С Олегом что-то? С работой?
Марина медленно перевела взгляд на подругу и горько усмехнулась.
— С Олегом всё в порядке. И с работой тоже. У меня случилось то, что рано или поздно случается со многими женщинами. У меня случилась свекровь. Понимаешь, не просто мама мужа, а именно Свекровь, с большой буквы. Как диагноз.
Света понимающе кивнула и пододвинула свою чашку.
— Рассказывай. Между нами, женщинами, это можно. У меня у самой такая, что впору мемуары писать под названием «Как выжить и не сойти с ума».
Марина сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в холодную воду.
— Поначалу всё было просто идеально. Людмила Борисовна казалась мне женщиной из другого мира. Всегда с укладкой, с маникюром, в идеально отглаженной блузке. Она так радовалась нашей свадьбе, так трогательно плакала в ЗАГСе. Называла меня «доченькой». Я и уши развесила, дура. Думала, вот она, вторая мама, о которой все мечтают. Первые звоночки я, конечно, пропустила. Ну, подумаешь, пришла к нам в гости без звонка, когда мы с Олегом только из спальни вышли в субботу утром. Сказала: «Ой, а я вам пирожков принесла, горяченьких!». И смотрит так, с укоризной, мол, десятый час, а вы ещё не одеты.
— Знакомая песня, — хмыкнула Света. — Моя любит в шкафах ревизию устраивать. Говорит: «Просто пыль протереть хотела». Ага, а заодно и пересчитать, сколько у меня новых платьев.
— Вот-вот! — оживилась Марина. — У моей другая тактика. Она действует через «заботу». Когда я забеременела Мишкой, это началось в полную силу. Каждый её визит — это экзамен. «Мариночка, а почему у тебя в супе картошка так мелко нарезана? Для беременной полезнее крупными кусками, там витаминов больше». Или: «Ты купила детское мыло этой фирмы? Милочка, да ты состав читала? Сплошная химия! Я вот Олежке своему только хозяйственным бельё стирала, и вырос какой богатырь!». Я сначала пыталась спорить, объяснять, что времена изменились, что есть исследования… Бесполезно. Она смотрит на меня своими выцветшими голубыми глазами, в которых плещется такая вселенская обида, будто это я ей в борщ плюнула, а не она мне рассказывает, что я буду плохой матерью.
Марина отпила остывший кофе и поморщилась.
— Олег? А что Олег. Он между двух огней. «Марин, ну мама же из лучших побуждений, она плохого не посоветует». Он не видит этого яда в её словах. Для него это просто мамина забота, к которой он привык с детства. Он не понимает, что эта «забота» — это способ показать мне, что я всё делаю не так. Что я недостойна его, её идеального сына.
Самое страшное началось, когда Мишка родился. Людмила Борисовна превратилась в ходячую энциклопедию «Как неправильно растить ребёнка». Она приходила, брала Мишку на руки и начинала причитать: «Ой, какой бледненький! Ты его, наверное, не докармливаешь! А ножки какие холодные! Носочки надо шерстяные, а не эти ваши синтетические!».
Однажды она пришла, когда я Мишку купала. Зашла в ванную без стука, посмотрела на термометр для воды и всплеснула руками: «Тридцать девять градусов! Да ты его сварить хочешь? Мы Олежку в тридцати пяти купали, для закаливания!». Я тогда не выдержала, сказала: «Людмила Борисовна, это мой сын, и я буду купать его так, как считаю нужным я и наш педиатр».
— И что она? — подалась вперёд Света.
— Она? Она расплакалась. Тихо, трагично, как актриса в провинциальном театре. Сказала: «Я же тебе добра желаю, доченька, опыта своего передать хочу. А ты злая стала, нервная». Вечером у меня был разговор с Олегом. Мама ему позвонила, рыдала в трубку, что я её из дома выгнала и грубила. Он пришёл домой с каменным лицом. «Марин, можно же было помягче? Мама обиделась». Я тогда впервые закричала на него. Кричала, что я устала быть вечно виноватой, устала от её контроля, от её советов, которые на самом деле — критика в чистом виде.
Света взяла её за руку.
— Держись, подруга. Но только в этой перепалке победить невозможно. Это вопрос выбора. Олег должен его сделать.
— Держалась, — с горечью ответила Марина. — Но Мишкин день рождения выбил меня из колеи. Ему исполнялось три года. Мы позвали гостей, детей из садика с мамами. Я всю ночь пекла торт — красивый, с машинками, со специальным детским кремом, почти без сахара. Я сто раз сказала всем, и ей в том числе, что у Мишки на некоторые продукты аллергия, особенно на орехи, и что много сладкого ему нельзя. Она кивала, улыбалась: «Конечно-конечно, доченька, я всё понимаю».
И вот разгар праздника. Дети играют, я на кухне режу фрукты. Захожу в комнату и вижу картину маслом: Людмила Борисовна сидит в кресле, на коленях у неё наш Мишка, и она кормит его с ложечки… тортом. НО не моим, а другим. Огромным, магазинным, пропитанным жирным кремом и щедро посыпанным орехами. Она принесла его с собой, тайком. «Бабушка внучку гостинчик принесла!» — проворковала она, увидев меня.
У меня всё похолодело внутри. Я подошла, спокойно, насколько это было возможно, забрала у неё тарелку и сказала: «Людмила Борисовна, мы же договаривались. Ему это нельзя». А она посмотрела на меня поверх голов других мам и громко так, на всю комнату, заявила: «Да что ж за мода пошла, детей голодом морить! От одной конфетки ничего не случится! Я своего сына не на брокколи вырастила, и ничего, здоровее всех вас будет!».
Света, мне в тот момент хотелось провалиться сквозь землю. Все мамы замолчали, смотрят на меня. Я чувствовала себя идиоткой, истеричной мамашей, которая издевается над собственным ребёнком. А мой сын смотрит на меня и тянет ручки к её торту.
Я взяла Мишку на руки и сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал: «В моём доме, моего ребёнка я воспитываю сама. И кормлю тем, чем считаю нужным». И ушла в другую комнату.
Весь оставшийся вечер она сидела с лицом оскорблённой королевы, демонстративно не притрагиваясь ни к еде, ни к моему торту. Гостям было неловко, праздник был испорчен. Когда все ушли, она подошла к Олегу, поцеловала его в щёку и сказала: «Сынок, прости, что испортила вам праздник. Видимо, я здесь лишняя». И ушла, гордо подняв голову.
— А Олег? — спросила Света, не отрывая взгляда от лица подруги.
— А Олег… Мы тогда впервые поругались по-настоящему. Он начал с привычного: «Ну зачем ты так резко? Она же хотела как лучше». А я не выдержала. Я выложила ему всё. Про картошку, про носочки, про его «богатырское» детство на хозяйственном мыле, про её тайные визиты и «случайные» находки пыли под моим диваном.
Я сказала ему: «Твоя мама не помогает, она самоутверждается за мой счёт. Она не принимает меня как хозяйку в этом доме и как мать твоего ребёнка. А ты — её главный союзник, потому что делаешь вид, что ничего не происходит. Выбирай, Олег. Либо мы — семья, и ты меня защищаешь, либо мы просто соседи по квартире, которые растят общего ребёнка, а ты так и останешься маменькиным сынком». Я тогда собрала небольшую сумку и ушла к маме. Сказала, что вернусь, когда он всё обдумает.
Марина замолчала, глядя на свои руки. Напряжение понемногу отпускало её.
— Он позвонил на следующий день. Сказал: «Возвращайся. Ты права». Это было самое сложное и самое важное, что он когда-либо мне говорил. Мы долго разговаривали. Он признался, что ему было проще не замечать, закрывать глаза. Что он не понимал, насколько глубоко меня это ранит. Мы договорились, что теперь будем действовать вместе.
С Людмилой Борисовной он говорил сам. Без меня. Я не знаю, что именно он ей сказал, но её поведение изменилось. Она больше не приходит без звонка. Её советы стали редкими и подаются в форме вопроса, а не утверждения. «Мариночка, а может, попробовать так? Впрочем, тебе виднее». Она всё ещё пытается манипулировать, играть в обиженную, но это больше не работает. Потому что теперь, когда она начинает жаловаться Олегу на меня, он спокойно отвечает: «Мама, это наше общее решение. Мы так решили». И это «мы» действует на неё, как холодный душ.
— Так значит, вопрос решен и вы победили? — улыбнулась Света.
— Мы не победили, — покачала головой Марина. — Мы договорились, установили мир. Хрупкий, напряжённый, но всё же мир. Она никогда не станет мне подругой, а я никогда не смогу назвать её «мамой» от чистого сердца. Но теперь я хозяйка в своём доме. И мать своего сына. И этого у меня уже никто не отнимет.
Знаешь, я даже в чём-то ей благодарна. Она показала, какой свекровью я никогда не стану для жены своего Мишки. Так что, можно сказать, её токсичность пошла мне на пользу. Как прививка. Неприятно, но зато на всю жизнь.
Марина посмотрела на Свету, и они обе рассмеялись. Это был смех женщин, которые поняли что-то очень важное про жизнь, про семью и про себя.
Читайте также: