Запах пепла всё ещё витал в воздухе. Пламя в печке давно погасло, но мы, два старых ботинка, всё ещё стояли у стены, прижавшись друг к другу. Когда-то резвые подошвы наши теперь истончились, словно годы стёрли нашу былую прыть. Эх, Хозяин… Мы были его верными спутниками в побеге от скуки жизни. А теперь он ушёл, оставив нас медленно распадаться в тишине съёмной комнаты, где облупившиеся обои хранили следы былого.
— Эй, брат Левый, помнишь, как он нас в первый раз надел? Снег тогда хрустел, как сахар...
— Да, Правый, — шепчу я правому ботинку, — и то верно. А помнишь, как мы мчались по ночному городу, когда он впервые признался ей в любви?
Правый хрипло проскрипел:
— Она смеялась тогда. Сказала, что когда увидела его, бежавшего к ней навстречу, думала, что еще чуть-чуть, и его ноги совсем оторвутся от земли.
— А потом... Потом начались эти бесконечные больницы. Холодный линолеум, пропахший хлоркой, треснутая плитка на полу...
— По сорок шагов в коридоре. Туда-сюда, туда-сюда, — Правый скривил подошву. — А ночью — в угол. Помнишь, как вода из умывальника над нами капала, кап-кап...
Хозяин умер тихо, как гаснет свеча на сквозняке. Доктор сказал «туберкулёз», мы же знали правду — его съела тоска, когда она не ответила на его чувства. Теперь мы — просто кожаные гробики для воспоминаний. Сегодня утром хозяйка квартиры, где мы жили с Хозяином, всхлипывая, бросила нас в угол: «Выбросить надо… Запах больницы не вывести». Но мы пахнем не только больницей! Мы пахнем дождём с его зонтика, дешёвым кофе из автомата, прелыми листьями, в которые мы закапывались и… и, да, лекарствами.
— Надо найти нового человека, — решил Правый вчера, когда в комнату вошёл мальчишка-курьер. — Эй, смотри! У него дырявые кеды! Может, мы ему понравимся?
Я изо всех сил выгнул носок, сверкая единственной уцелевшей люверсой. Парень наступил на меня, ругаясь:
— Чёрт! — и швырнул в стену. Правый горько захихикал:
— Да уж, а раньше нас подбрасывали только в восторге.
Сегодня пытались подкупить мышей — пусть прогрызут дырки, станем «винтажными». Глупость, конечно. Закончилось тем, что одна крыса утащила в гнездо шнурок Правого.
Вечером дверь скрипнула. Вошла она — та самая, что смеялась над его признанием. Платье выцвело, волосы больше не блестят, глаза потухшие.
— Где… — голос её сломался. — Он сказал, что оставил письма…
Хозяйка достала из комода стопку писем и отдала ей.
Она читала, рыдая, прижав нас к груди. Мы впитывали горькие солёные слёзы, пытаясь облегчить ее горе, но она этого не замечала.
— Прости… — шептала она, — я так виновата перед тобой…
В следующее мгновение у нас снова появились крылья — она несла нас через весь город к старому мосту. Лунный свет гладил наши трещины, и мы с Правым снова почувствовали себя только-только вышедшими из обувной мастерской.
— Здесь…
Она надела нас. Мы замерли, боясь дышать. Её ступни были меньше, нежнее. Правый прошептал:
— Не прыгай. Пожалуйста.
Но она шагнула на парапет. Мы цеплялись за бетон, рвали подошву о выступы. В последний момент она сняла нас, поставила аккуратно у перил…
Утренний выпуск газеты принес печальную новость: в реке обнаружена молодая девушка без документов. В заметке содержался призыв к ее знакомым откликнуться, но нас, ее единственных близких, дворник утром безжалостно выбросил в мусорку.