1.
- А шляпу мы тебе купим новую. Смотри, из этой уже солома лезет и край обтрепался.
- Хорошо, но сначала купим, а уж потом... Собирайся в магазин.
На пыльной деревенской улице через полчаса :
- Ну вот, дед, эта намного лучше и поля пошире от солнца.
- Тебе нравится? Мне непривычно как-то.
- Нормально. А интересно в этом магазине - все вместе: и одежда, и продукты, и топоры разные.
- В мое время такие магазины называли сельпо.
- Почему сельпо?
- Не знаю, если честно.
- Хороший сельпо. И шляпу тебе купили, и молока, и хлеба.
- Да, не пропадем теперь. Ну, где ты плащ старый видела, показывай.
- В сарае. У него карман оторван и пятно на спине какое-то.
- Да, отличный плащ. А голову мы сделаем из наволочки.
- Как?
- Набьем ее соломой, а ты нарисуешь лицо.
- Здорово. У нас будет самое красивое чучело.
- Чучело не должно быть красивым, оно чтобы пугать.
- Ну и пусть пугает птиц и чужих. Мы-то его боятся не будем.
- Да, нам пожалуй его боятся не следует. Куда поставим?
- Вот здесь, где ягода, между смородиной и клубникой. Тут больше всего летают.
- Хорошо, давай здесь... Ну. Как тебе?
- Здорово. Только я один глаз немножко не дорисовала.
- Ну это ничего. Вполне себе симпатичное чучело. Смотри темнеет уже. Давай ужинать и спать.
- А его тут оставим?
- Конечно. Он и ночью будет охранять. Пойдем, для первого дня мы достаточно потрудились. Вон у тебя уже и глазищи слипаются.
- Ладно, деда, а утром на речку пойдем?
- После завтрака обязательно.
2.
Чучело одним глазом смотрело в ночь. Второй, с недорисованным зрачком, видел плохо. С другой стороны и смотреть было особо не на что. Небо, правда, чистое, звезды, месяц, недалекая лесопосадка, соседние огороды, отделенные не заборами, а межой - полоской скошенного сорняка.
Шорох листьев под легким ветром, и, если прислушаться, мышиная возня на грядках, а если присмотреться, рваный, быстрый полет летучих мышей.
" Одни грызуны кругом,- подумало чучело : и никто меня не боится. "
Что-то темное поднималось в нем, страх и желание убивать все, что бесконтрольно жило, двигалось вокруг него. Чучело, как могло, боролось с этим, и незаметно задремало.
Проснулось с рассветом. На кустах, на огородной ботве тяжелые капли росы ждали высокого солнца - испарился, взлететь, поплыть над землей.
Первые птицы пробовали голоса, и мельтешили уже в розовом воздухе, не приближаясь, впрочем, к угрюмому чучелу, подслеповато глядящему на мир.
Не понимая что с ним, чучело ощущало внутреннюю раздвоенность. Одна часть его радовалась просыпающемуся новому дню, а другая мрачно и тоскливо смотрела на утреннюю суету. И две эти ипостаси боролись друг с другом. Борьба была нешуточной, чучелу казалось, что в холстяной голове его вот-вот воспламенится солома.
Закончилось противостояние неожиданно. Со стороны дома, по невысохшей еще траве подошла девочка. Зевнув, наклонилась, собрала с десяток ягод клубники в маленькую корзинку, выпрямилась, заспанными глазами посмотрела на чучело, сказала :
- Здравствуй, чучело. Как тебе спалось? Не страшно тебе было одному ночью?
И темное, угрюмое ушло, словно провалилось куда-то. Чучело вдруг вспомнила, что девочку зовут Оля, Олечка, и, как ни странно, это его внучка. А он не чучело, а Петр Петрович Синявский - профессор филологии, и у него отпуск, который он проводит в деревенском доме, купленном прошлой осенью.
Вот только почему он торчит в ягоднике, да еще в таком несуразном виде?
В это время от дома послышался голос :
- Олюшка, ты где? Умываться и завтракать.
Со страхом и недоумением профессор узнал свой голос, а потом увидел и себя самого в белом полотняном костюме, по-журавлиному перешагивающего грядки.
- Олюшка, ты уже ягоды собрала на завтрак? Здорово. Как тут наше чучело?
- Чучело, деда, молодцом. Видишь птиц на ягоде нету. Работает.
- Ну и отлично. Пойдем, пойдем, там чай уже кипит.
Чучело- профессор попытался понять что происходит, но в голове его была солома, а она в плане поразмыслить, помогала не здорово.
День был наполнен мелкими событиями и наблюдениями. На соседних огородах он заметил еще три чучела. Одно в старинном сарафане, с глиняным горшком вместо головы, и два почти рядом, в какой-то яркой, как ему показалось, детской одежде, в одинаковых кепках с длинными козырьками. " Бейсболки",- вспомнил профессор.
Сотни бабочек, мух, шмелей и прочих, названия которых он не знал, вились в воздухе. Возле него их было особенно много. Словно чувствовали насекомые, что он защита от птиц, и здесь - безопасно.
Несколько раз в течении дня видел он деда и внучку, слышал их разговоры, и постепенно перестал отождествлять себя со своим двойником. У него начиналась своя какая-то, новая жизнь и прошлое уже забывалось, уходило куда-то, становилось неважным.
Когда свечерело, появились комары, тени от яблонь и груш, растущих ближе к дому, дотянулись до профессора, он начал опасаться возвращения того темного, что жило в нем прошлой ночью, но этого не случилось. Просто стало свежее, вызвездило небо над отдыхающей землей и вновь чертили вокруг него сизую тьму летучие мыши.
Профессор забылся под далекие вскрики какой-то ночной птицы, и проснулся от тихих голосов рядом.
3.
Перед ним, чуть подсвеченные молодым месяцем, стояли трое. Двое подростков в бейсболках, лет тринадцати, мальчик и девочка, очень похожие, тонкие, светлые, мальчик немного повыше. А рядом старушка в выцветшем сарафане, с непокрытой, гладко на прямой пробор причесанной головой. Пришельцы тихонько переговаривались:
- Лешь, мы ж не знаем кто это?
- Узнаем.
- Ты думаешь?
- Таня, мы же убедились, чаще всего побеждает голова. Выясним.
Бабулька просто стояла и смотрела на профессора, поджав губы, сложил руки на груди. Из-под ног мальчика вдруг выглянул черный кот.
Выгнув спину, он сверкнул на чучело-профессора зелеными глазами, и, прыгнув, вцепился в серый плащ, составляющий всю его одежду. Вернее попытался вцепиться. Когти его прошли сквозь ткань и сам он припал к земле рядом с клубничной грядкой.
- Перестань, Космос, мы же пока не знаем...
Кот зашипел.
Профессор сомневался, сможет ли он разговаривать в этом новом своем обличии, но попробовать стоило.
- Друзья,- голос был какой-то странно шуршащий : солома виновата ,- подумал Петр Петрович : друзья, предлагаю познакомиться. Меня зовут Петр Петрович Синявский, я профессор филологии, и, кроме этого - чучело. Как это случилось, я не очень понимаю, и пока еще не могу привыкнуть. В общем, это все.
Девочка выступила вперед :
- Я Таня, а это мой брат Леша, мы двойняшки. Ну и баба Галя. Мы тоже чучела, и тоже не очень понимаем, но у Леши есть теория.
Леша вздохнул, указательным пальцем коснулся переносицы, словно очки поправил. Очков между тем не было.
- Вот, я же говорил : " побеждает голова". Я так понимаю, соломенная шляпа ваша, Петр Петрович?
- Моя. Старая. Да. В голове тоже солома, глаз левый видит плохо.
- Он недорисован, но это мелочи. Главное, что плащ ваш теперь значения не имеет.
- Плащ? А что с ним не так?
Старушка вдруг словно проснулась:
- Потому плащ этот Гришкин, он тут жил до тебя. А Гришка - убивец, темная душа.
Баба Галя плюнула, едва не попав в кота. Леша, поправив невидимые очки, заговорил снова:
- Понимаете, я считаю, что генетические следы, остающиеся на одежде плюс ментальная память в итоге порождают личность, которая не полностью соответствует оригиналу, конечно, в частности не обладает его памятью в полном об"еме, но все же личность, по своим характеристикам близкая к первоначальной. Тут еще остро встает вопрос одежды. У вас вот тело покрыто плащем дяди Гриши, а он человек на редкость неприятный. В то же время голова у вас, и особенно шляпа хранит совершенно другую генетическую память. У меня, например, куртка моя и бейсболка, и голова из старой корзины, с которой я по грибы ходил. А вот у Тани бейсболка ее, а платье чужое, новых хозяев. Ей тяжело пришлось, хорошо что я рядом был, помогал.
- А где ваши... Ну, вы, которые раньше?
Странное молчание, а потом Танин голос:
- Мы не знаем. В нашем доме чужие люди живут. А мы на огороде в саду на палках.
- Я ж в этом сарафане похоронить себя просила, Бабкин еще сарафан,- старушка подала голос : а они его на чучело, а в чем похоронили - неизвестно. И в хате опять же чужие.
- А вы помните, что умерли?
- Да не знаю я , батюшка, не помню ничего, да и то - вместо головы горшок треснутый. А была б жива, че б я на огороде стояла? Жила бы в хате своей и жила.
Профессор вспомнил про кота:
- А этот ваш Космос?
Опять Таня, глухо, неохотно:
- Его дядя Гриша убил из ружья. Кот у него на огороде мышковал, а тот пьяный был и выстрелил. Я когда хоронила ошейник от блох сняла с него на память, Леше в карман куртки сунула. А когда мы чучелами стали, Космос тоже ожил.
Месяц чуть опустился над лесопосадкой, и стало видно, что тела и детей, и бабы Гали, и даже кота, просвечивают, матово мерцают.
- Профессор.
- А? Что?
- Вы попробуйте выйти из чучела, как мы.
- А что для этого... Что сделать нужно?
- Да ничего, в общем. Настройтесь, представьте что вы в старом, в человеческом теле, и шагните на землю. Глаза закройте только и представляйте.
Пётр Петрович представил свои летние парусиновые туфли, как они белеют в темноте, когда он идет по ягодному междурядью. Не сразу, но получилось. Теперь он стоял с ними рядом. Рука Тани слегка прикоснулась к его плечу. Он наклонился, погладил Космоса, п тот все же прошелся когтями по ненавистному плащу, превратив край его в лохмотья.
- Хватит, Космос,- прикрикнул Леша и пожал профессору руку : добро пожаловать в новую жизнь, Петр Петрович,- серьезно сказал он.
Ночной воздух наполнен был запахами и звуками, которые профессор не знал прежде, а может быть просто не замечал.
Баба Галя потрепала его по плечу:
" Освоишься, милый, ничего. "
И доброта, приязнь стоящих рядом, окружила Петра Петровича стеной, непробиваемой для тревог и непокоя.
4.
Шло безмятежное, теплое, разноцветное лето. Прошлая жизнь сгинула и не вспоминалась уже почти. Леша научил его отпугивать одних птиц и привлекать других, полезных.
Теперь ласточки и стрижи бесстрашно летали вокруг чучела, чуть не задевая крыльями соломенную шляпу, трясогузки и мухоловки прыгали между грядок, склевывая вредную насекомую мелюзгу. Веселее стало. Он сам иногда по ночам ходил в гости к ребятам и бабе Гале. За ее огородом была речка, а на той стороне вроде бы и маячили какие-то чучела, но мост был далеко, да и не особо стремились они к новым знакомствам. Жили своим тесным мирком.
Как-то возвращаясь под утро уже, профессор привычно прошел сквозь штакетник у своего дома, направился в сад.
Но из-за куста, заступив ему дорогу, появилась маленькая фигура в розовой пижаме.
- Ты куда ходил?
Профессор растерялся, но спросил строго:
- Почему не спишь?
- Я тебя в окно увидела, мне интересно стало.
- Ничего интересного. Это снится тебе, иди в постельку, Олечка, дальше спи.
- Нет, когда снится, глаза закрытые, а я вижу все. Ты настоящий, только такой, как спецэффект.
Петр Петрович не знал что делать.
- Ладно, сейчас иди спать, а завтра поговорим.
- Точно?
- Честное слово.
- Ладно,- Оля зевнула. Где-то хрипло заорал петух. Профессор вздрогнул даже.
- Иди, иди, и мне пора... Ты дедушке только не говори про меня, расстроится, а ему волноваться нельзя.
- Не скажу, а ты со мной будешь играть?
- Я только ночью могу.
- Ну пусть ночью.
- Хорошо. Посмотрим. А ты мне сегодня глаз дорисуешь, да?
- Ладно, дорисую.
На том и расстались. Профессор на следующую ночь передал этот разговор остальным.
- Я думаю, не страшно, сказал Леша : маленькая она, не поверят ей.
Профессор согласно кивнул и добавил :
- Думаю нам, при туманной нашей комплекции помощник из плоти и крови не помешает. Мы ж с материальными предметами не контактируем. Все сквозь нас.
- Это верно, но про нас не говорите пока.
- Хорошо.
Только -только утряслось с Олечкой баба Галя пропала на целую ночь. Собрались втроем у профессора в саду, а ее нет. Татьяна сбегала, вернулась, чучело бабы Гали пустое стоит, пропала старушка.
Появилась баба Галя только на следующую ночь.
- Ну что, соколики, - выдала она, сложив привычно на груди руки :
- Новостей у меня мешок.
- Говори, баба Галя,- попросила Татьяна.
- Говорю. Значит все мне покоя не давало - где я есть. Вышла я вчера сразу как стемнело и почапала на кладбище, через мост, да огородами, чтобы меньше кто видел. Ну, что сказать, ребята? Померла я, и могилка есть.
Баба Галя помолчала.
- Вот только не пойму в чем они меня прикопали, когда сарафан на мне? Поди в платье шерстяном, зеленом, ох не любила я его, ну да ладно. Могилка то ничего такая и место как надо, рядом с дедом. В общем хорошо все.
После этих слов профессор и ребята переглянулись и ошарашенно посмотрели на " покойницу". А та продолжала:
- Вот слушайте дальше че, шла я заречными огородами, чучелов там торчит много, но живых, как мы, нету. Палки да тряпки. Я все точно проглядела, кое-какие и пощупать пробовала. Чучела как чучела. Одни мы такие, похоже. И вот этого я понять не могу.
А на послед плохая новость : Гришка-убивец нарисовался. Видела я его, на зады оправляться выходил, пьянющий, у Шурки цыгана гостит, дружка своего. Так что какой-нибудь пакости ждать нужно обязательно. Гришка просто так не явится.
Помолчали. Леша первый заговорил:
- Ну и что вы думаете, Петр Петрович?
- О чем?
- Да я про чучела.
- Сложный вопрос. Либо за рекой некий внешний фактор мешает эффекту, как бы это сказать, ну, псевдожизни, что ли. Либо у нас здесь, в силу неизвестных причин, образовалась исключительная ситуация, да...
- Я, Петр Петрович, склоняюсь ко второй версии. Что-то с нами не так.
- Знать бы что.
- Рано или поздно поймем. Торопится нам некуда.
А Таня отвела в сторону "покойницу":
- Баба Галь...
- Что, Танечка?
Та смотрела в землю, теребила в пальцах лунный свет.
- Баба Галь, а ты наших с Лешей могилок не видела?
- Нет, дитятко, я ж про вас помнила. Все свежие обошла. Нету вас там. Точно знаю.
- Спасибо,- девочка вздохнула : только не пойму, хорошо это или плохо.
- А ты не думай про это. Живи, как живется. Вон профессоров два, и ничего. Я так считаю.
- Да, хорошо, баба Галя, добрая ты.
Заканчивалась и эта летняя ночь, первые утренние птицы пробовали голоса. Солнце поднималось бодрое, отдохнувшее, готовое дарить свет живому. Только живому.
5.
Прошло еще несколько дней, и несколько ночей, конечно. Олечка, как обещала, подрисовала левый глаз профессору. И, разохотившись, намалевала длинные красивые ресницы и на правом и на левом.
Леша с"язвил по этому поводу:
- Смотрите на мир свежим взглядом, волоокий гуру?
На что Петр Петрович возразил, что сарказм в данном случае вряд ли уместен. Леша извинился, но все равно получил от Татьяны кулачком под ребра.
Ночи наступили светлые, полнолунные. Вечерние сумерки еще не нарушила медленно подымающаяся луна, и профессор дремал в чучеле, отдыхал от дневного зноя.
Скрипнули петли. Сбоку в сад через огородную калитку проник чужой. Был он в кожаной куртке, джинсах. Несмотря на силу, угадывающуюся в каждом шаге его, в каждом повороте головы, двигался он очень тихо.
Профессор проснулся и удивленно наблюдал за пришельцем. Человек по-хозяйски открыл дверь сарая, вошел, вынес лопату. От угла сарая отсчитал сколько-то шагов, остановился недалеко от профессора, над кустом смородины, начал копать. Куст мешал ему, он сильными ударами лопаты обрубил ветки, и они упали, измочаленные, с листьями, недозревшими ягодами, сверху летела земля с лопаты.
Профессор вышел из чучела и стоял прямо за спиной копающего, пока молча.
Человек достал из ямы пластиковый мешок, из него сумку. Посидел на куче земли, вытащил из кармана сигареты, но передумал курить. Вытянул из сумки обрез, повертел в руках, переломил, в ствол дунул, положил рядом. Покопавшись, достал продолговатый футляр, не открывая, сунул во внутренний карман, поднялся, подхватил сумку, обрез, и в этот момент увидел профессора, сквозь которого светила луна, вставшая над яблонями.
Выстрел прозвучал оглушительно. Петр Петрович даже глаза зажмурил. Дробь пронеслась сквозь него, с яблони посыпались листья, несколько неспелых яблок глухо ударились о землю. Человек, уже обогнув голубоватый призрак , бежал к огородной калитке, спотыкаясь о грядки, сопя и матерясь.
Профессор, плохо еще соображая, поплыл следом, почти не переступая ногами, слегка касаясь невидимой земли.
Тот, с сумкой уже заводил мотоцикл за забором. Когда профессор, пройдя сквозь штакетник, оказался на улице, человек на мотоцикле уже двигался, пока осторожно, не зажигая фары, потом включил ее и дал газ.
Петр Петрович не успевал : " Вот чучело! "- ругал он себя, не замечая иронии ситуации.
Далеко мотоциклист не уехал. На середине улицы, перегораживая ее, появились три полупрозрачных силуэта. Крайний поднял вверх руку, сжатую в кулак
- Гришка, змей, - послышался голос бабы Гали.
Мотоцикл шел, не снижая скорости прямо на нее. И тут молнией из-под ног Леши метнулся Космос. Глаза его горели диким зеленым огнем. Жуткий мяв, когти, целящие в лицо мотоциклисту, заставило Гришку вильнуть в сторону. Мотоцикл врезался в старую липу напротив отделения милиции и заглох. Гришку выбросило из седла, ударило о ствол и отшвырнуло на середину пыльной улицы. Он лежал без сознания и сломанная нога нелепой кочергой торчала в сторону.
Из внутреннего кармана вылетел футляр и замер в пыли. Профессор бессознательно наклонился поднять, поздно спохватившись, что призрачными своими пальцами даже и коснуться его не сможет.
Но что-то было не так, то ли с рукой его, то ли с футляром. Он плотно лег в ладонь. Петр Петрович даже ощутил пальцами шероховатую фактуру и холодный металл застежки.
В домах зажигались окна. Не сговариваясь, баба Галя с ребятами и профессор забились в кусты сирени у ближайшего забора. При этом Космоса от поверженного врага Леше пришлось тащить силой.
На улице появились люди.
6.
Одним из первых, застегивая на ходу форменную рубашку, прибыл на место ДТП Вася лейтенант, пощупал у Гришки пульс и скомандовал разойтись пошире и не топтаться. Снял с багажника мотоцикла сумку, покачал на руке и повесил на плечо.
Выбрал двоих помоложе, попросил занести Гришку к себе в кабинет, сам пошел открывать дверь, оставив еще двоих смотреть, чтобы не затоптали следы. Толково в общем распорядился.
Старый участковый Яков Павлович два года уже как вышел на пенсию и уехал в город к дочери. А на его место прислали молодого. И прозвание к нему сразу прилипло : Вася лейтенант, что в общем было логично. Звали нового участкового Василием, и звание у него действительно было лейтенант.
Через полчаса уже он докладывал по телефону в район:
- Да, Мутко Григорий Михайлович, тот самый, да, товарищ капитан. Да куда сбежит, у него по ходу нога сломана, в наручниках, конечно. Да, скорую вызвал, не приехали еще. Есть, вас ждать. Да, в сумке эта, как ее посуда церковная, ну утварь, да. Похоже с прошлого года, с церкви в Рассветном, где сторожу еще врматуриной по затылку. Да понятно, следствие установит, но думаю - он. Спасибо, товарищ капитан. Есть, слушаюсь. Есть ждать группу. Глаз не спущу. Так точно.
Ох, Григорий, сколько ж ты мне крови попил прошлый год. Ну, теперь все.
- Покурить бы, Василий Степанович.
- Обойдешься. Я не курю, а ты мне будешь в кабинете дымить.
- Нога болит, сил нет.
- Потерпишь. Сейчас медицина приедет, вколет тебе что-нибудь.
- Начальник...
- Сиди уже, молчи. Капитан появится, будешь говорить.
В это время в заброшенной летней кухне на участке бабы Гали, возле обшарпанного стола шел тихий разговор.
- Вот, теперь Гришке всехние слезы отольются.
- Да, баба Галя, не знаю что у него в сумке, но уже и за один обрез должен сесть.
Космос продолжал шипеть и плеваться. Леша гладил его, успокаивал.
Татьяна встрепенулась:
- Нас никто не видел? Как вы думаете?
- Да там по моему не до нас было.
В это время профессор вспомнил про Гришкин футляр, который преспокойно лежал у него в кармане. Достал, повертел, нажал на медную застежку сбоку, открыл. На мгновение все ослепли, Космос забился под лавку, прижал уши и замолчал. В футляре на сером бархате лежало перо жар птицы. Не больше, ни меньше. Не узнать его было невозможно. Минуты две протикали, пока пришедший в себя первым Леша протянул руку и прикрыл футляр.
Сияние сгасло. Все молчали.
Баба Галя выглянула в полуоткрытую дверь летней кухни, подошла к столу, пожевала губами и заговорила негромко, но со значением:
- Вот слушайте сюда : давно, при царе еще, житель такой в нашей местности обитался, Ивашкой звали. И ночью как-то в саду у себя поймал он райскую птицу. Только птица улетела, а он перо одно и успел с хвоста дернуть.
- Баба Галя, ты нам что Конька-Горбунка пересказывать будешь?
- Вот ты, Леша, вроде бы умный, а молодой, потому - дурак. Молчи и слушай.
И то перо чудесное Ивашка в церкву отнес, а поп его в тряпицу завернул, чтобы сильно не светило и за икону Николе чудотворцу сунул. И стала та икона людей править. Кто с какой болячкой придет, помолится, к образу приложится, и враз легчает ему. Из дальних краев к той иконе люди шли.
А вот куда потом перо это после революции делось, то не знаю, и люди ничего такого не сказывали.
- Да, - профессор вертел в руках футляр : жар-птица, значит.
- Не знаю, милый, за что купила, за то продаю.
- Петр Петрович, пусть это и не научно, но это все об"ясняет. Радиус действия пера ограничен. Потому только мы четверо.
- И Космос.
- Да, Тань, и Космос, конечно. А за рекой оно не работает уже, и там чучела, как чучела.
- Возможно, ты и прав, Леша, тогда нам тем более нужно это перо беречь и придумать куда его спрятать понадежнее. В принципе в саду возле сарая Гришкина яма осталась незасыпанная и мешок он пластиковый там бросил...
- Это хорошо, Петр Петрович, но кто будет закапывать? Перо вам в руки далось, потому что непростое оно, не совсем материальное, а ту же лопату никто из нас и взять то не сможет.
- Да, задача.
- Может Олечку вашу попросить?
- Маленькая она. Справится ли?
- Попросим, может потихоньку, с передышками.
- Да нет, там видно будет что копали, и куст смородиновый Гришка искалечил. У меня другая мысль,- профессор помолчал : за сараем старый колодец, им не пользуется никто, вот если в целлофан, да скотчем замотать, да туда.
- А что, с этим и Оленька ваша справится, это не землю копать. И в колодец вряд ли кто полезет.
- Значит так и сделаем. С внучкой я завтра поговорю. А пока, здесь что ли оставим?
- Нет уж, милок, пускай у тебя день на кармане полежит. Так оно лучше.
Таня наклонилась к низкому окошку, выпрямилась:
- Скоро светать начнет, давайте расходиться.
Вышли из покосившейся летней и правда, на Востоке еще неощутимо для глаза, но начало светлеть. Разошлись.
7.
Близился сентябрь. Огороды стояли наполовину убранные, росы, что вечерние, что утренние становились студенее с каждым днём.
Птицы, с которыми чучела дружили, готовились к отлету. А тех, что оставались, не занимали уже ни чучела, ни огороды. В садах еще можно было поживиться чем-то поздним, а в основном, те же вороны стаями откочевывали в города.
Все как-то устаканилось после приключения с Гришкой. Баба Галя время от времени ходила на кладбище, благо и ночи стали длиннее.
Чудесное перо дремало себе на дне заброшенного колодца, и кто знает, что за сны его посещали.
Подходило 1 сентября. Оленьке пора было в школу. Петр Петрович, который не чучело, потихоньку собирал вещи, готовил дом к зиме.
Как раз в это переходное, томительное время состоялся у профессора с Лешей такой разговор:
- Петр Петрович, боюсь, что зима нас доконает.
- В смысле?
- Вы не знаете, а мы пережили уже одну зиму. Дожди, снег, ветер. Лед и мороз. Мы слишком зависимы от материального. Даже во что одеты чучела, не говоря уж о том, что благодаря тряпкам на палках мы вообще существуем.
- Я, Леш, думал уже об этом, и даже поговорил с Олечкой, чтобы она аккуратно с дедом... В общем посмотрим.
Девочка пришла к чучело- профессору днём. Поправила немного сползший плащ, и, глядя в нарисованные глаза, сказала:
- Мы с дедом, с тем дедом к соседям сейчас пойдем. Я его уговорила, а вечером приду и расскажу как сходили. Не скучай.
Вечером профессор ждал возле сарая. Девочка появилась как-то тихо, внезапно, грустная, неулыбчивая.
- Не хочется уезжать?
- Не хочется.
- А что с зимовкой нашей, получилось?
- Да, мы с дедом ходили к соседям и договорились. Сначала они не захотели, но дедушка сказал, что ему нужно для научной работы, и еще денег дал. Ну, они сегодня сами к нам свои чучела притащат и мы всех вас в сарай попрячем до весны. Здорово?
- Здорово, Оленька, умница. А деду ты что сказала?
- Сказала что жалко чучелков, как они будут на ветру, да под снегом. Я заплакала даже. По настоящему. Мне ведь вас по настоящему жалко.
- Спасибо тебе, Оленька, от всех от нас спасибо.
- Я на следующий год тоже приеду летом, да?
- Конечно, мы дождемся. Вы, когда чучела занесете, дверь в сарай закройте хорошо. Нам так теплее будет.
- Ладно. До свиданья, другой дедушка.
Следующей ночью все уже были вместе. Непротекающая крыша, надежные дощатые стены, окна забитые пленкой - что еще нужно? Можно было зимовать. Тесно у стены в ряд стояли чучела. А на лавках у стола сидели четыре голубоватые расплывчатые тени.
- Теперь вместе будем, - сказала Таня.
- Да, девонька, до весны, а там сызнова птицы, огороды.
- Жизнь продолжается,- подытожил профессор. И все замолчали, размышляя об этом, так необдуманно брошенном слове "жизнь".
8.
- Знаешь, Лешь, я с бабой Галей говорила...
- Ну?
- Нету нас там, на кладбище.
- Это, Таня, не значит ничего. На этом нету, а на другом может и есть. Да и неважно это. Я как-то успокоился, знаешь. Ну вот, скажем, нет могилок наших, ходим мы с тобой где-то в школу, радуемся чему то, может быть и плачем, какое-то будущее выстраиваем. А у нас здесь все другое. И будущее другое, и радости. Так и будем жить.
- Умный ты у меня, Леш.
- Да нет, умный профессор, я - так... Но за зиму разговорю я его. Все же и нам учится надо.
- Выживать учится?
- Хотя бы и так. Зима длинная. Все успеем и обсудить и передумать. Все хорошо будет, сестренка, веришь?
- Верю.
И в эту зиму нередко в особо лунные ясные ночи, не оставляя следов на ровной снежной целине, плыли неторопливо, задами, огородами, спускаясь к замёрзшей реке, четыре полупрозрачные человеческие фигуры и одна маленькая, кошачья. Иногда слышался тихий, неторопливый разговор, но чаще молчали.
Случись об это время поздний подгулявший прохожий, перекрестится, да подумает, что не надо было так у кума на дармовую самогонку налегать. Мерещится теперь не разбери чего. Запахнет тулуп поплотнее и зашагает к недалекому дому, поскрипывая снежком, не глядя на круглую равнодушную луну, одинаково желтеющую для живых, и для прочих.