Проснулся, лежу с закрытыми глазами. Голубь или какая-то другая птица скребёт, подскальзываясь, когтями по железному подоконнику снаружи. Тоже прячется от ноябрьской дрянной погоды.
Нет, нельзя долго лежать. А то как Ленин в мавзолее, ей-богу.
Открываю глаза. Передо мной — погасшие звёзды на потолке.. Вспоминается, как приклеивали их с Димкой, когда ему было шесть. Он переживал, что я упаду со стремянки, а я радовался, что у малого будет настоящее звёздное небо над головой. Звёзды набирали свет в течение дня, а потом долго отдавали обратно. Любили мы лежать, читать какую-нибудь книгу, а потом, погасив свет, представлять, как на этих звёздах есть какая-нибудь воображаемая жизнь. Вскоре после того, как Ларка с Димкой уехали к тёще, я перебрался в его комнату. Она поменьше, да и тяжело мне было в нашей старой спальне. Здесь дышалось легче.
«Ладно, соберись!» — встряхиваю себя. Встаю, осторожно двигаясь и прислушиваясь, не защемило ли где от неудобной позы во сне. «Здравствуй, жизнь после сорока», — усмехаюсь вслух. Чуть не так поспишь — и привет, не можешь повернуть шею два дня. Но хорошая новость в том, что простуда, кажется, хуже не стала. А даже как будто получше. Клин клином, получается.
Включаю телевизор. Пространство заполняется иллюзией жизни:
«О новостях спорта расскажет…»
«…послушай, но я же люблю тебя…»
«Гепарды — самые быстрые хищники…»
Отлично, пускай остаются гепарды. Сколько ни щёлкаю каналы, всегда останавливаюсь на канале про животных. Мне импонирует их мироустройство. Никакой лести, кризисов, душевных метаний. Только прямые стимулы к действию: хочешь есть — добываешь, хочешь спариваться — ищешь пару. Ничего лишнего. Не то что у людей. У нас всё слишком мудрёно. Чересчур сложная психика. Хотелось бы попроще.
«Если не знаете, что посмотреть, посмотрите, во что вы превратились», — вспоминаю случайную фразу из интернета, глядя на себя в зеркало в ванной. Смешно. «И во что же вы, Сергей Васильевич, превратились?» — всматриваюсь себе в глаза, и становится даже немного не по себе. Будто в зеркале не я, а кто-то другой. Жутковато. Умоюсь и надо сообразить что-то поесть. Ну а потом — «к станку».
***
Вспышка.
Я смотрю на неё, лежащую на полу, и начинаю тонуть в вязком осознании неотвратимого.
Мысль, которая продирается сквозь эту липкую завесу: «Это не по правде. Не может быть. Где-то должна быть кнопка „Выход“. Это НЕ МОЖЕТ быть моя жизнь». В висках начинает пульсировать, во рту пересохло. Сквозь марево заторможенности поднимается новое чувство. Это жгучая паника. Сейчас ВЕСЬ МИР узнает, что случилось! Каждый человек, которого я встречу, увидит в моих глазах отражение содеянного. Начинаю лихорадочно думать, но понимаю, что мыслей одновременно слишком много и нет совсем. «Господи, как же это… что же теперь будет?»
Откидываюсь в кресле, смотрю на получившийся фрагмент. Где там мои сигареты? Пусть пока Щеглов отдохнёт со своими подозреваемыми, а я решил зайти со стороны убийцы. Сигарета слегка потрескивает, втягиваю дым, и вспоминается, как в один день я понял, что всё — кранты. Не могу написать больше ни-че-го. Не потому что нет фантазии или что-то ещё, а просто устал. Сгорел. Закончился. Надоело бесконечно «убивать» персонажей, постоянно следовать этой детективной формуле.
Было время, и я был очень хорош. Тогда люди больше читали бумажные книги, а я был подающим надежды молодым автором. В студенчестве писал в университетскую газету, а потом Мишка уговорил отправить рукопись в издательство. Ну и завертелось. И отлично вертелось. Пока в один момент что-то внутри не щёлкнуло. Ларка тогда переживала, предлагала сменить картинку, настаивала, чтобы я куда-то съездил отдохнуть. Но мне было ясно, что это не поможет. Видать, исписался я.
***
Ладно, к чёрту. Поеду-ка в центр! Там уже всё украсили, готовят город к Новому году. Чёрт их поймёт, зачем украшать всё аж с октября. Но там хотя бы не так тошно от этой серости. И на том спасибо.
На Никольской людно. Народ снуёт туда-сюда. В основном туристы и приезжие. Местные сюда нос не суют, особенно в выходные. Зато мне — в самый раз. Очень кстати сейчас слиться с суетным потоком людей. Люблю включить музыку и отсечь себя от этого потока, смотреть на него как на фильм. Разгружает голову. А там, глядишь, увижу и что-то интересное для книги.
Скольжу взглядом по людям, справа какая-то дамочка машет руками, смотрит прицельно на меня. На всякий случай вынимаю наушник.
— Серёж! Ты, что ли?
Вглядываюсь в лицо.
— Серёж! Не узнаёшь? Вика! Учились с тобой, помнишь?
Тело пробивает как током.
— Ну дела! Здарова! — говорю, пытаясь скрыть окатившую волну дрожи.
— Ну слава богу! Я уж и кричала, и руками махала! Услышал наконец! Приве-е-ет! — и тянется обнимать.
Да, Вика, наощупь ты уже не та. Но руки привычно ложатся на талию и спину. Как ложились много раз в нашей юности в надежде на что-то большее. Но так и не сложилось тогда.
— Да я, видишь, в наушниках, — почему-то решаю оправдываться.
— Как и всегда. Погружён в свой внутренний мир, — разулыбалась она.
— А ты чего тут? Прогуляться решила?
— Ага. Давно в центре не была. Ты не спешишь?
— Да нет, в целом.
— Может, зайдём кофейку попить? Согреться охота! Не купила ещё пуховик, а погода уже — ух какая!
— Давай, чего б не зайти.
— Вот там кофейня есть, там должно быть неплохо. Ой, ты, может, есть хочешь? А то можем не в кофейню, а по бургеру, например?
— Нет, давай кофейку. Сам продрог.
Слегка приобнимаю её за талию, задавая направление движения. И мы снова идём рядом, как когда-то двадцать с лишним лет назад.
Продолжение следует...