История, которую я хочу рассказать, началась три года назад, хотя иногда мне кажется, что это было вчера. Или сто лет назад. Время такие вещи сильно искажает.
Все закрутилось после того, как родители моего мужа Сергея наконец-то осуществили свою мечту и переехали из города в небольшой домик за городом. Их трехкомнатная квартира в панельной девятиэтажке осталась пустовать. Мы же с Сережей как раз метались в поисках съемного жилья, и его мама, Мария Ивановна, предложила нам просто переехать туда.
— Поживите, хозяйничайте, — сказала она, вручая нам связку ключей. — Только к старому шкафу в спальне отнеситесь бережно, он еще моего отца. В нем душа дома.
Мы, конечно, согласились. Съезжать нам все равно было некуда, а тут — целая квартира. И бесплатно.
Переезд выдался суматошным. Квартира встретила нас тишиной, пахнущей пылью, старой древесиной и застоявшимся воздухом помещений, которые долго не проветривали. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотные гардины, которые мы тут же сняли.
Комната, которая стала нашей спальней, была самой большой. Ее главным украшением, или, вернее, доминантой, был тот самый комод. Массивный, темно-коричневый, почти черный, из добротного массива. На его фронтонах были вырезаны замысловатые, стершиеся от времени узоры, а бронзовые ручки-скобы были отполированы до золотистого блеска тысячами прикосновений. Он стоял у стены, как молчаливый страж, хранитель семейных тайн и истории этой семьи.
Первое время мы его даже не замечали. Он просто был частью интерьера, удобным хранилищем для вещей нашего маленького сына Миши. Пеленки, распашонки, первые ползунки — все аккуратно сложено в его глубоких ящиках, которые выдвигались с тихим, ноющим скрипом.
Но шли месяцы. Мы обживались. Привычные маршруты по квартире, свои места для всего. И комод постепенно начал меня беспокоить. Не то чтобы сильно, нет. Скорее, на уровне подсознания.
Иногда, заходя в комнату поздно вечером, мне казалось, что слышу тихий, едва уловимый скрежет — будто один из его ящиков кто-то только что задвинул. Или просыпалась среди ночи от ощущения, что в комнате не просто темно, а непроглядно, густо темно, и этот комод в углу — самый темный сгусток этой тьмы.
Я делилась своими ощущениями с мужем.
— Тебе кажется, — отмахивался Сергей, не отрываясь от монитора. — Старая мебель, дерево ночами потрескивает. Это нормально. Или Миша во сне ворочается.
Мише было тогда полтора года. Он действительно часто ворочался. И я старалась убедить себя, что он прав. Что это моя усталость и богатое воображение рисуют мне глупости.
Но однажды мы решили, что хватит жить в прошлом. Захотелось своего, нового, свежего. Мы созрели для ремонта. Начали со спальни.
Вынесли все, что можно было вынести. Старый ковер, стол, стулья. Комод поначалу трогать не стали — некуда было деть детские вещи. Но когда поклеили новые светлые обои, постелили ламинат с теплым падающим светом и натянули новый глянцевый потолок, он стал выглядеть чужеродно.
Он был темным пятном в этой новой, чистой комнате. Он не вписывался. И мы приняли решение — его тоже придется вынести.
— Куда? — спросила я.
—На кухню, — ответил Сергей. — Пару дней простоит, пока новый шкаф-купе не соберут. Потом подумаем, что с ним делать.
День, когда мы сдвинули его с места, я запомнила надолго. Под ним на ламинате остался идеально чистый квадрат — след эпохи. Пол вокруг был чуть выцветшим, а под ним — нетронуто новым.
Сергей уперся плечом в его боковину.
— Так, тяжелый, черт… Дай-ка поддень немножко.
Я помогла ему. Комод сдвинулся с места с низким, неохотным скрипом, будто не желая покидать насиженное место. Мы с трудом, пыхтя, вкатили его на кухню, в свободный угол, где он встал, огромный и неуместный, рядом с современным холодильником.
В спальне стало пусто, просторно и как-то беззащитно. Эхо гулко отдавалось от голых стен. Я невольно вздохнула с облегчения, глядя на опустевший угол.
— Все, — сказала я, обращаясь больше к самой себе, чем к мужу. — Скоро тут все по-новому будет.
Я повернулась и на мгновение мне показалось, что с кухни доносится тихий-тихий вздох. Но это, конечно, могло быть скрипом тормозов во дворе или игрой воображения. Я решила не придавать этому значения.
До приезда мастеров с новым шкафом оставалось два дня.
Вечер того дня выдался на удивление спокойным. После ужина Сергей, как обычно, устроился в зале за компьютером — его мягко освещал экран, и по комнате разносилось тихое щелканье клавиатуры. Я помыла посуду, протерла стол на кухне и на мгновение задержалась взглядом на комоде. Он стоял в углу, темный и молчаливый, и в его присутствии было что-то бесконечно одинокое. Мне вдруг стало его жаль.
— Ничего, — прошептала я почти неслышно. — Совсем немного постоишь тут.
Я погасила свет на кухне и прошла в спальню укладывать Мишу.
В комнате пахло свежестью — новыми обоями и чистым полом. Я задернула шторы, оставив лишь приоткрытыми створки, чтобы лунный свет серебристой полосой ложился на ламинат. Включила ночник — он отбрасывал на стену мягкий, теплый круг, в котором было уютно и безопасно.
Миша сегодня капризничал и не хотел засыпать. Я уложила его рядом с собой на большую кровать, которую мы пока не трогали, и начала напевать свою обычную колыбельную — ту самую, что пела мне в детстве моя бабушка. Мелодия была простой и монотонной, и она всегда действовала на него безотказно.
Я лежала на боку, спиной к сыну, и чувствовала, как его маленькое тельце постепенно расслабляется, дыхание становится ровным и глубоким. Его теплая ладошка разжала хватку на моей кофте. Он засыпал.
Я сама начала дремать, убаюканная тишиной и собственным напевом. Мысли медленно плыли, перетекали одна в другую, теряя четкость.
И вот тогда я это почувствовала.
Сначала это было похоже на легкую, едва уловимую вибрацию, идущую изголовья кровати. Как будто по улице проезжал большой грузовик. Но за окном была идеальная ночная тишина.
Вибрация усилилась, перешла в ритмичные, четкие толчки. Точно такие же, какие делает Миша, когда балуется перед сном — поднимает ноги и с размаху бьет пятками по матрасу.
— Миш, тише, — лениво прошептала я, не поворачиваясь. — Спи уже, солнышко.
Но толчки не прекратились. Наоборот, их ритм стал настойчивее, даже сердитым. И в этот момент до меня дошло не умом, а каким-то древним, спинномозговым чувством — ритм был неправильным. Чужим. Он не совпадал с ритмом дыхания моего спящего сына.
Ледяная игла страха медленно вошла мне в спину. Я замерла, стараясь дышать так же ровно, как Миша, притворяясь спящей. Мозг лихорадочно соображал, пытаясь найти логичное объяснение. Может, это сон? Или нервный тик?
Толчки продолжались. И тогда я, собрав всю волю в кулак, начала медленно, миллиметр за миллиметром, поворачивать голову, чтобы взглянуть на сына.
Лунный свет падал ему на лицо. Его ресницы лежали на щеках влажными веером, губы были приоткрыты в безмятежной детской улыбке. Он был погружен в глубокий, безоблачный сон. Его ноги лежали спокойно.
Но толчки в матрасе не прекращались.
У меня перехватило дыхание. Я резко, с уже настоящим, диким ужасом, попыталась отпрянуть, отодвинуться, вскрикнуть — но не смогла.
Мое тело не слушалось. Оно стало тяжелым, ватным, абсолютно чужим. Я мысленно кричала, приказывая мышцам дернуться, но они не реагировали. Веки оказались свинцовыми, я не могла их открыть, чтобы окончательно убедиться в кошмаре. Я была заперта внутри собственного парализованного тела, оставаясь в полном сознании.
И в этот момент я почувствовала, как край кровати слегка прогнулся под чьим-то небольшим весом. Что-то маленькое, очень легкое, забралось на постель.
Оно пробежало по одеялу, потом запрыгнуло мне на спину, на область между лопатками. Я ощутила тепло, исходящее от этого существа, и давление двух маленьких, но удивительно твердых точек — словно кто-то встал на меня босыми ступнями.
И оно начало прыгать.
Невысоко, но с упругой, недетской силой. Подпрыгнуло, приземлилось мне на спину, снова подпрыгнуло. От этого сжималось сердце и перехватывало дух.
Затем оно спрыгнуло с кровати на пол. Я услышала быстрые, легкие шаги. Не цокот когтей, не стук, а именно мягкие шлепки босых детских ног по новому ламинату. Топ-топ-топ-топ.
Оно бежало из спальни. Через коридор. Прямо на кухню.
Я лежала, не в силах пошевелиться, и слушала, как эти шаги затихают вдалеке. В квартире воцарилась мертвая тишина. Длилась она, показалось мне, целую вечность.
И тогда я снова услышала их. Сначала тихо, потом все ближе. Топ-топ-топ-топ. Оно возвращалось. Так же быстро пробежало по комнате, запрыгнуло на кровать и снова принялось прыгать у меня на спине.
Это повторилось несколько раз. Четыре или пять. Оно бегало туда и обратно, на кухню и обратно в спальню, как будто что-то проверяло или искало. Каждый раз его возвращение отмечалось этими ужасными, невесомыми прыжками.
В последний раз, сорвавшись с моей спины, оно убежало на кухню. Его шаги затихли.
И больше не вернулось.
Тишина, которая воцарилась после, была оглушительной. И в эту же секунду свинцовая пелена отпустила меня. Я смогла резко, с судорожным вздохом, открыть глаза и отшатнуться к изголовью кровати, к спящему Мише.
Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая бешеный ритм. Я вся дрожала. Не думая, не размышляя, я схватила сына на руки и, не глядя по сторонам, выбежала из комнаты в зал, к мужу.
— Сережа! — мой голос сорвался на визгливый шепот. — Сережа, там… там что-то есть!
Сергей сдернул наушники, и на его лице застыло выражение легкого раздражения, быстро сменившегося озадаченностью, когда он увидел мое перекошенное лицо и Мишу, которого я сжимала в объятиях так крепко, что он начал хныкать во сне.
— Ты чего? Что случилось? — он поднялся с кресла, подошел ближе. — Ребенка-то не задуши.
Я позволила ему взять сонного Мишу, мои руки тряслись так, что я с трудом разжала пальцы.
— В спальне… — я задыхалась, слова сбивались в комок. — Там что-то было. Кто-то… Он прыгал на кровати. Прямо на мне! Потом бегал на кухню и обратно… Маленький… Слышала, как бежал…
Я говорила сбивчиво, путаясь, указывая рукой в сторону коридора. Сергей внимательно слушал, качая на руках сына, который уже снова мирно посапывал.
— Успокойся, — его голос был ровным, слишком спокойным для той бури, что бушевала во мне. — Что прыгал? Кто бегал? Мы же одни в квартире. Тебе приснилось.
— Нет! — я почти крикнула, но сразу же понизила голос, боясь напугать Мишу. — Я не спала! Я не могла пошевелиться, понимаешь? Совсем! А оно прыгало!
Сергей молча прошел в зал, уложил сына на диван, укрыл его своим свитером и вернулся ко мне. Он взял меня за плечи, посмотрел прямо в глаза.
— Дыши глубже. Сейчас. Расскажи все по порядку. Медленно.
Я сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов и постаралась выстроить события в хронологическом порядке, без эмоций, просто факты. Легла. Миша уснул. Толчки. Попытка повернуться. Паралич. Существо. Прыжки. Беготня на кухню и обратно. Звук шагов.
Сергей слушал, не перебивая. Когда я закончила, он нахмурился и прошелся по комнате.
— Сонный паралич, — произнес он уверенно, как будто ставил диагноз. — Я читал про это. Мозг просыпается, а тело еще нет. Мышцы заблокированы. И начинаются галлюцинации. Очень реалистичные. Часто как раз чувствуется давление на грудь или спину, присутствие кого-то постороннего.
— Но шаги, Сережа! Я слышала шаги! — настаивала я. — Они бежали именно на кухню. Прямо к тому комоду! Это не галлюцинация, это было наяву!
Он вздохнул, подошёл к компьютеру, несколько раз щелкнул мышкой.
— Вот, смотри, — он развернул монитор ко мне. На экране была статья из какого-то медицинского портала. — «Сонный паралич часто сопровождается слуховыми и тактильными галлюцинациями… Ощущение присутствия постороннего существа… Чувство удушья или давления на грудную клетку…» Все сходится. Ты перенервничала из-за ремонта, устала. Тебе показалось.
Я смотрела на строки текста, и часть моего мозга, рациональная, соглашалась с ним. Да, звучало логично. Научно. Объяснимо.
Но все мое нутро, каждая клеточка, помнящая тот леденящий ужас и реальность каждого прыжка, восставало против этого.
— Нет, — прошептала я, отводя взгляд от монитора. — Это было не так. Это было… живое. Оно бежало именно на кухню. Оно проверяло.
— Что проверяло? — в голосе Сергея снова послышались нотки раздражения.
— Что комод на месте. Что его дом тронули, но не выбросили. Оно сердилось.
Сергей смотрел на меня так, будто я говорила на иностранном языке.
— Кто «оно»?
Я обвела взглядом комнату, наш старенький диван, книжные полки, игрушки Миши, и мой взгляд снова уперся в темный проем коридора, ведущего в спальню и на кухню.
— Домовой, — выдохнула я. — Или дух. Или что-то, что жило в том комоду. Твоя мама говорила, что он еще ее отца. В нем вся история. Мы его вынесли, потревожили. И ему это не понравилось.
Воцарилась тишина. Сергей не стал спорить, не стал называть меня суеверной. Он видел, что я действительно напугана до глубины души. Он молча подошел, обнял меня.
— Ладно, неважно. Главное, что все хорошо. Все живы-здоровы. Ложись спать на диван, с Мишей. Я тут еще посижу.
Но я знала, что не усну. Совсем. Я стояла и смотрела в темноту коридора, и в ушах у меня все еще отдавалось это тихое, но отчетливое «топ-топ-топ-топ».
Я понимала, что муж никогда не поверит в мою версию. Для него существовало только логичное, научное объяснение. И часть меня хотела в это поверить, чтобы унять дрожь в коленях.
Но другая, большая часть, уже приняла решение. Надо было что-то делать. Не бороться, не изгонять. А договориться.
Я медленно, будто во сне, прошла на кухню. Сергей смотрел мне вслед, но не останавливал.
На кухне было темно. Я не стала включать свет. Лунный свет слабо освещал угол, где стоял комод. Он был всего лишь темным силуэтом, молчаливым и огромным.
Я открыла холодильник, достала новую пачку молока, которую купила днем. Налила в чистое блюдце, которое стояло на сушке. Потом взяла из банки печенье, самое красивое, с кусочком шоколада.
С замирающим сердцем я подошла к комоду и поставила угощение на его столешницу, рядом с одной из бронзовых ручек.
— На, — прошептала я так тихо, что это было почти движением губ. — Прости нас, что потревожили. Мы не хотели зла. Мы не знали. Твой дом здесь, видишь? Он на месте. А скоро тебе будет новый дом, большой и красивый. Шкаф новый. Там будет просторно. Потерпи немного, хорошо?
Я ждала. В тишине кухни был слышен только гул холодильника. Ничего не произошло. Ни звука, ни движения.
Мне стало неловко от своей сумасшедшей идеи. Я уже хотела повернуться и уйти, как вдруг услышала тихий, едва различимый звук. Не скрип и не шаги. Скорее, похоже на легкий, глубокий вздох, доносящийся откуда-то из глубины дерева. Или, это просто скрипнуло напольное покрытие.
Я не стала проверять. Я просто быстро вышла из кухни, оставив свое подношение там, в темноте, и вернулась в зал, к мужу и спящему сыну.
Сергей ничего не спросил. Он просто кивнул и укрыл меня пледом.
В ту ночь я так и не уснула. Я сидела и смотрела в полумрак, прислушиваясь к каждому звуку в квартире. Но больше ничего не происходило. Была только тишина. Глубокая, полная, почти звенящая.
Следующие два дня я жила в состоянии напряженного ожидания. Каждый звук в квартире заставлял меня вздрагивать. Ночью мы спали в зале, на диване, и я оставляла дверь в спальню открытой, не в силах полностью закрыть ее, но и не решаясь войти.
Утром после той ночи я первым делом заглянула на кухню. Блюдце с молоком стояло на прежнем месте. Оно было пустым. Печенье тоже исчезло. Ни крошки.
Сергей, заметив мой взгляд, лишь пожал плечами.
— Мыши. В старых домах они часто бывают. Или просто молоко испарилось за ночь.
Его логичное объяснение снова висело в воздухе, такое же осязаемое, как и мое иррациональное убеждение. Я ничего не ответила. Просто вымыла блюдце и поставила его на сушку. Но вечером повторила ритуал — налила свежего молока, положила новое печенье. Теперь я делала это не только из страха, но и из какого-то странного чувства долга. Извинения.
Наступил день, когда должны были приехать мастера и собрать новый шкаф-купе. С их появлением квартира наполнилась стуком молотков, шумом дрели и мужскими голосами. Суета и гул отвлекли меня от тягостных мыслей.
Я наблюдала, как на месте старого, пустого угла постепенно вырастает новый, огромный шкаф из светлого матового материала. Он был современным, бездушным и практичным. В нем не было ни истории, ни тайн, только блестящая фурнитура и ровные линии.
Когда мастера ушли, мы с Сергеем стали перекладывать вещи. Я аккуратно, с каким-то подобострастием, перебирала детские вещи из старого комода, складывая их в корзины для белья, чтобы потом расставить по новым полкам.
Сам комод, теперь окончательно пустой и как будто осиротевший, все еще стоял на кухне.
— Что с ним делать? — спросил Сергей, обтирая пыль со столешницы. — Выбросим? Или в гараж отвезем?
Я резко обернулась.
— Нет!
Он удивленно поднял брови.
— Почему? Он же нам не нужен.
Я сама не могла объяснить причину своего порыва. Но мысль о том, чтобы выбросить его, казалась кощунственной. Предательством.
— Он… он хороший. Прочный. Давай просто пока оставим на кухне. Может, под цветы сгодится или что-то еще.
Сергей посмотрел на меня так, будто я предложила оставить на кухне динозавра, но спорить не стал.
— Как знаешь. Места он много занимает.
Вечером, когда все стихло, а новый шкаф гордо красовался в спальне, я зашла на кухню. Я снова поставила угощение на комод. Но на этот раз я говорила не тихо и испуганно, а уверенно, почти ласково.
— Вот видишь? Новый дом готов. Большой, светлый. Там много полок. Можешь выбрать любую, самую верхнюю, самую темную. Там будет тихо и спокойно. Никто тебя не потревожит.
Я погладила шероховатую деревянную поверхность рукой. Мне показалось, что дерево на мгновение отозвалось едва уловимым теплом. Или это было просто игрой воображения.
С той ночи в квартире воцарился мир.
Никаких звуков, никаких толчков, никакого чувства чужого присутствия. Сон мой стал глубоким и безмятежным. Мы перебрались обратно в спальню, и огромный шкаф больше не казался мне чужим. Он был просто шкафом.
Прошло несколько месяцев. Жизнь вошла в привычную колею. История с ночным визитом постепенно стерлась в памяти, превратившись в странную, почти забытую байку, в которую я и сама начинала верить с грустной улыбкой.
Как-то раз, в начале зимы, я решила перебрать вещи на самой верхней полке шкафа, куда я закинула то, что редко использовалось. Я встала на табуретку и заглянула в дальний, темный угол полки.
Там, в луче света от комнатной лампы, лежало маленькое блюдце. То самое. Оно было идеально чистым, будто его только что вымыли. И аккуратнее всего, прямо в центре блюдца, лежала старая, потускневшая от времени бронзовая ручка. Та самая, что когда-то украшала один из ящиков комода и которую мы так и не нашли, когда переставляли мебель.
Я медленно протянула руку и взяла ее. Металл был холодным и гладким на ощупь.
Я стояла на табуретке, сжимая в ладони эту маленькую, никому не нужную вещицу, и смотрела в темноту шкафа. Ни страха, ни тревоги во мне не было. Только тихая, глубокая уверенность и странное чувство умиротворения.
Осторожно, словно драгоценность, я положила ручку обратно на блюдце и мягко задвинула полку.
Я слезла с табуретки, закрыла дверцу шкафа и больше никогда не заглядывала на ту полку. И никогда не поднимала эту тему с мужем.
Иногда самые важные тайны должны оставаться тайнами. А домовые — домовыми.
Прошел год. Зима снова окутала город своим холодным, хрустальным дыханием. Жизнь в квартире текла своим чередом, размеренно и предсказуемо. Новый шкаф прочно обосновался в нашем быту, став его неотъемлемой и уже почти не замечаемой частью. В его недрах хранились не только вещи, но и наша повседневность — сезонная одежда, свежее постельное белье, пледы для холодных вечеров.
История той странной ночи окончательно перешла в разряд семейного фольклора — забавной и немного жутковатой байки, которую иногда рассказывали друзьям под чай, вызывая у них легкую дрожь и скептические улыбки. Я и сама начала относиться к ней с некой долей отстраненности, как к чужому сну. Рациональное объяснение Сергея стало для меня удобным и комфортным прибежищем. Гораздо проще было верить в сбой собственной психики, чем в нечто необъяснимое.
Однажды к нам в гости приехала свекровь, Мария Ивановна. Она привезла Мише новую куртку и, как всегда, с удовольствием окунулась в домашнюю суету. За чаем разговор зашел о старых вещах, о том, как все меняется.
— А помнишь тот старый комод? — неожиданно спросила я, указывая взглядом на его темный бок в углу кухни. — Мы его так и не выбросили.
Мария Ивановна улыбнулась, и в ее глазах вспыхнули теплые искорки воспоминаний.
— Как же не помнить. Это же история целая. Мой отец, твой прадед, Миш, — она кивнула внуку, — сам его смастерил перед самой войной. Каждую доску отбирал, каждую ручку вытачивал. Говорил, что в таком деле спешить нельзя, вещь должна душу в себя впитать.
Она сделала небольшой глоток чая, глядя куда-то в прошлое.
— В этом комоде все мое детство прошло. В одном ящике — мамины платки лежали, пахнущие духами. В другом — отец инструменты хранил. А в самом нижнем, глубоком, я в детстве прятала свои секреты. Камешки, стеклышки, первые записки от мальчишек. Бывало, ночью проснешься, а он тихонько поскрипывает, будто что-то тебе рассказывает. Мы с сестрой его «дедушкиным хранителем» звали. Говорили, что он стережет сны детей.
Я сидела, не двигаясь, боясь спугнуть нить ее рассказа. Сергей перестал перелистывать газету и внимательно смотрел на мать.
— А знаешь, — продолжила она, понизив голос до доверительного шепота, — у него даже ручка одна пропала. Самая красивая, с завитушкой. Как раз перед вашим переездом. Мы всей семьей искали — и не нашли. Папа тогда сказал: «Не ищите, значит, хранителю она понадобилась. Заберет ее с собой, когда придет время». Мы так и не поняли тогда, что он имел в виду.
В квартире повисла тишина. Было слышно, как за окном шумит ветер. Я встретилась взглядом с Сергеем. В его глазах я увидела не привычный скепсис, а глубокое, неподдельное удивление. Он молча посмотрел на меня, потом на комод, и в его взгляде что-то перевернулось.
В тот вечер, провожая мать, мы долго стояли в прихожей молча.
— Рука с молотком, говоришь? — наконец тихо произнес Сергей, глядя куда-то мимо меня.
— Сонный паралич, — так же тихо ответила я.
Он медленно покачал головой, и в углу его рта дрогнула улыбка.
— Ну и паралич у тебя, — он вздохнул. — С босыми ножками и с чувством юмора.
Он больше ничего не сказал, прошел в комнату, но я знала — мост между нашими двумя реальностями был наведен. Он не поверил в домового, но он поверил в мою правду и в историю своей семьи.
Позже, когда в квартире воцарилась ночная тишина, я подошла к шкафу. Я не стала открывать дверцу и заглядывать на верхнюю полку. В этом не было необходимости.
Я просто положила ладонь на гладкую, прохладную поверхность дверцы и постояла так несколько мгновений.
— Спасибо, — прошептала я в тишину. — За все.
Мне показалось, что в ответ из глубины шкафа донесся едва уловимый, теплый шорох. Или это просто скрипнуло напольное покрытие.
Но я предпочла думать, что это был ответ. Ответ хранителя, который нашел свой новый дом и своих новых детей. И который теперь оберегал наш сон, тихо поскрипывая своими полками, как когда-то давно, в детстве моей свекрови.
История завершилась. Но жизнь — продолжалась. Тихо, мирно и по-настоящему дома.