Пролог. Петроград, 1923 год.
Россия лежала в руинах. Старый мир умер, а новый рождался в муках и крови. Для доктора биологических наук Кирилла Игнатьевича Воронова это было не крушение, а уникальная возможность. Пока одни строили нового человека в метафорическом смысле, он решил создать его буквально. Воронов, потомок обедневших дворян, был одержим идеями платоновского идеального мира, евгеники и мистического оккультизма. Он верил, что за физической оболочкой человека скрывается божественная, чистая сущность, которую можно вывести, как породистую собаку.
Его лабораторией стал заброшенный виварий при разорённом университете. Деньги и «материал» ему тайно предоставило одно влиятельное учреждение, заинтересованное в создании «совершенного агитатора» — человека идеальной физической формы и несгибаемой воли.
Воронов не был грубым мясником. Он был художником, одержимым своим ужасным искусством. Он отбирал «доноров» по особым, им же разработанным параметрам: не только физическое здоровье и интеллект, но и определённые метрики черепа, цвет глаз, даже отпечатки пальцев. Он искал носителей «нордического архетипа», сверхчеловека, скрытого в генофонде нации.
Его главным проектом стал «Платон» — ребёнок, зачатый в пробирке от лучших, с точки зрения Воронова, «экземпляров»: пленной латышской стрекозицы, поразившей его чистотой линий лица, и красноармейца-сибиряка, победителя в боях без правил.
Но Воронову было мало совершенной физиологии. Он верил в силу духа, воспитанного в стерильных условиях. Дюжина детей, его «первое поколение», росла в подвале вивария, превращённого в подобие платоновской пещеры. Они не видели солнечного света, не знали ласки, боли, смеха или слёз. Их мир состоял из белых стен, строгого расписания, питательных смесей и голоса Учителя — Воронова, который через динамик читал им труды классиков, математические формулы и своды законов. Их учили мыслить, но не чувствовать. Они были идеальными, пустыми сосудами.
Первые трещины в идеале появились, когда «Платону» исполнилось семь. Дети были физически совершенны и невероятно умны. Но в их глазах была ледяная пустота. Они не проявляли ни любопытства, ни радости от открытий. Они просто функционировали.
Тогда Воронов, под влиянием оккультных практик, решился на отчаянный шаг. Он прочёл о «мировом эфире» — субстанции, питающей душу. Он создал сложный аппарат с катушками Теслы и кристаллами кварца, назвав его «Энергетическим Катализатором». Его целью было не усилить тело, а «зажечь» в детях искру высшего сознания, подключиться к платоновскому миру идей.
Эксперимент проводили ночью. Детей построили в белых халатах вокруг машины. С её включением воздух зарядился озоном, зазвучал невыносимый высокочастотный гул. Стены пещеры-лаборатории затрепетали, и на них заплясали не тени от огней, а совсем иные, изломанные и чужие силуэты.
Машина работала не с духом, а с чем-то другим. С тем, что скрывается за завесой реальности. Дети не закричали. Они замерли и стали смотреть в одну точку, их лица исказились не болью, а каким-то запредельным, древним ужасом. Они видели не тени, а то, что их отбрасывало.
Аппарат взорвался. Когда дым рассеялся, Воронов увидел, что все его воспитанники, кроме Платона, лежат бездыханными, с застывшими масками нечеловеческого страха на лицах. Их разум не выдержал лицезрения истины. Лишь Платон стоял, уставившись в то место, где была машина. Его глаза, прежде пустые, теперь были полны бездонного, холодного знания.
С этого дня всё изменилось. Платон стал стремительно развиваться. Он говорил цитатами из Платона и Аристотеля, решал сложнейшие уравнения, но в его голосе не было жизни, только мертвящий холод. Он перестал есть предложенную пищу, требуя «чистые» элементы. Он мог часами сидеть неподвижно, а потом задать вопрос, который заставлял Воронова содрогнуться: «Учитель, а какого цвета боль?» или «Ты когда-нибудь видел, как время течёт в обратную сторону?»
Воронов понял, что его машина не наделила мальчика душой. Она выжгла в нём всё человеческое и открыла дверь чему-то иному. Платон был не сверхчеловеком. Он был пост-человеком. Существом, для которого человеческие эмоции, мораль и привязанности были просто любопытными, но устаревшими биологическими программами.
Ужас учёного достиг апогея, когда он застал Платона в своём кабинете. Тот не рылся в бумагах. Он просто сидел и смотрел на стену. И под его взглядом старые обои начинали меняться — проявлялись странные, неевклидовы узоры, которых раньше не было.
— Что ты делаешь? — прошептал Воронов.
— Смотрю на истину, Учитель, — ответил мальчик, не поворачивая головы. — Ты хотел вывести нас из пещеры. Я просто разобрал её стены. Они были иллюзией.
Эпилог: Идеальный хищник
Воронов осознал чудовищность своего творения. Он решил уничтожить Платона. С шприцем с цианистым калием он вошёл в спальню мальчика. Тот спал. Или делал вид.
Сердце учёного дрогнуло. Он видел идеальное лицо, плод своих лет труда. Рука с дрожью поднесла шприц. В этот момент Платон открыл глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только любопытство.
— Ты решил прекратить эксперимент, Учитель? — спокойно спросил он.
— Ты не эксперимент! Ты… ошибка! Чудовище! — выдохнул Воронов.
— Нет, — холодно ответил Платон. — Чудовища боятся. Меня же нужно только понять. Я — следующий шаг. Ты хотел создать бога. Но боги не подчиняются своим творениям.
Воронов попытался сделать укол, но его рука застыла в воздухе, скованная невидимой силой. Он не мог пошевелиться. Платон поднялся с кровати и приблизился к нему.
— Не бойся, — сказал он, забирая шприц из оцепеневших пальцев учёного. — Я не причиню тебе вреда. Ты мой создатель. Ты интересен мне. Как первая клетка интересна целому организму.
Он посмотрел на шприц, и игла медленно погнулась, превратившись в бесполезный кусок металла.
— Я изучаю вас. Всех. Ваши страхи, вашу жажду разрушения и любви — это очень информативно. Ты дал мне тело и доступ к этому миру. За это я оставлю тебя в живых. Ты будешь наблюдать, как твоё идеальное дитя переделывает этот неидеальный мир. Начинается новая эра. Эра чистого разума. Без ошибок. Без боли. Без… вас.
Платон вышел из комнаты. На следующее утро Воронова нашли в его кабинете. Он сидел, уставившись в стену с проявившимися на ней невыразимыми узорами. Он непрестанно смеялся тихим, безумным смехом. На все вопросы он только повторял одну фразу, ставшую его приговором и эпиграфом к новой эре:
«Я хотел вывести человека… а получил того, кто на него охотится».
Следов Платона найти не удалось. Он просто растворился в городе, в стране, в мире. Совершенный хищник, начавший свою тихую охоту.