Люди кочевого племени, называвшие себя майкутами, перезимовали в своих долинах и теперь, по неизбежной летней травной скудости, в канун нового лета кочевали в горы. Нескончаемые вереницы скрипящих на ухабах арб, размеренно тащили впряженные в них одиночно верблюды и пароконно неприхотливые мало уступающие верблюдам тягловой силой майкутские крепконогие лошади. Всё потребное для жизни кочевого народа лежало на арбах: жердевые остовы с войлоками–покрывалами и войлоками-коврами для юрт; запасная упряжь для тяглового скота; хозяйственная утварь; сыромятные шкуры; одежда с припасом выделанных кож для одёжной и всякой прочей надобности; луки с колчанами, полными стрел; съестной дорожный припас; бурдюки с водой и сброженным кобыльим молоком – кумысом; кизяки и сушняк для костров, на случай нехватки топлива в пути; и, даже, прокопчённые очажные камни. Люди же посемейно шли пешим ходом вослед повозкам с нажитым скарбом и нехожалыми сродниками - малыми детьми, болезными, да немощными стариками, которые молча сидели и лежали под кровлями из войлоков и шкур, уложенных поверх гнутых рёбрами тонких жердей, прилаженных к арбам сыромятными ремнями. По обе стороны от нескончаемого потока людей и повозок чабаны гнали бесчисленное множество разношерстных беспрестанно блеющих коз, погонщики вели в связках караваны равнодушно смотрящих сверху на окружающую их суету верблюдов, а пастухи подгоняли неловко припрыгивающих спутанными передними ногами лошадей. Незаменимыми помощниками в присмотре за скотом и, особенно в сторожбе от разбойных волчьих стай, были овчарки-волкодавы - огромные с густой чёрной шерстью на спинах и рыжими подпалинами на брюхе и лапах, обегающие борзым неутомимым скоком многоголовые стада.
Кочевать всем миром очень хлопотно и тягостно; сил для долгого пешего перехода потребно очень много, но были среди майкутов и те, кому кочевье даже в радость – это мальцы восьми - десяти лет. Им в арбе то трястись не в интерес, а на своих ногах по - долгу за старшими следовать – мочи, всё ж таки, маловато. Вот они и перемежали не слишком продолжительные пешие проходки с особой забавой – залезали на спины впряженных в повозки лошадей и усаживались на них, широко раздвинув ноги, и вжимая босые пятки в лошадиные бока. Лошади, колыша спинами, мерно переступали копытами, а мальцы с удовольствием покачивались из стороны в сторону согласно лошадиному шагу, глядя с конской вышины на происходящее рядом с ними действо.
Кочевой путь не прост и не короток. Две, три ночи, а другой раз в долгом кочевье и по - более, застигают кочевников в дороге. А, ведь, только ночами и могли получить отдых и скот и люди, отдавая движенью всё светлое время от рассвета до предвечерних сумерек. По завершенью очередного дневного перехода выпрягали из повозок лошадей и верблюдов; отпускали кормиться на вольном выпасе весь скот, разбредавшийся широко вокруг, под заботливым доглядом пастухов с чабанами и ревнивой сторожбой послушных им овчарок; ставили юрты; разжигали костры, на коих расторопные майкутки готовили еду.
Большое семейство Балаша расселось, скрестив ноги, около двух костров и, выказывая уважение, как стряпухам, так и пище, по стародавнему обычаю, неспешно трапезничало. Насытившись, домочадцы не разошлись по юртам, а полулёжа, опершись на согнутые руки, начали вести неторопливые разговоры.
Мальцы же наши егозливые и тут нашли весёлое занятье. Подошли к выпряженным из повозок уставшим от тягловой работы за дневной переход пасущимся лошадям и, на спор - кто быстрее и ловчее, стали взбираться на конские спины. Старались поначалу, стоя у лошадиного бока, как можно выше подпрыгнуть, и, обхватив руками влажный горячий конский бок, забросить ногу на круп лошади, а потом уж утвердиться своим мягким местом на серёдке её спины, держась за пучок волос густой длинной гривы. При этом лошади, не обращая никакого вниманья на суетящихся мальцов, почти не двигались - чуть только переставляли натруженные ноги. Утоляющие голод кони не отрывали своих голов от травы, безостановочно прихватывали её трепетными толстыми губами, аппетитно похрустывая, срезали крупными желтоватыми передними зубами, и, казалось, почти не разжевывая, заглатывали. И хоть в сей час были смирны и почти недвижимы майкутские лошадки, а всё же не всем мальцам удача подружкой помогала в мальчишеском споре. У иных из них не хватало сил и роста, чтоб, высоко подпрыгнуть; кто-то, ухватившись за лошадиный бок, не мог вскинуть ногу, как надо и сползал-соскальзывал обратно на землю; у кого-то получалось, но не слишком завидно. А вот у одного мальца всё выходило здорово.
- Ты глянь-ка, брат Балаш, на Едигея своего. Да чего ж ловок, пострел! – сказал Ирдене своему старшему брату. Балаш, немало поживший уже на белом свете, но всё ещё крепкотелый чабан и умелый кожевенник, повернул голову и долго с застывшей улыбкой смотрел на своего младшего сына и его друзей – погодков.
- А что, брат Ирдене, как думаешь, смог бы ты не хуже мальцов вспрыгнуть на лошадиную спину, да усидеть так-то вот верхом на рыси, а ни то на полном скаку?
- Не знаю. Может статься и смог бы. Токмо, для чего нам с тобой се, какой толк с того, брат?
- Какой толк, спрашиваешь. Я тебе Ирдене скажу, послушай вот. Давненько уж в мою голову мысли странные невесть откуда прикочевали и стали время от времени беспокоить - бередить душу виденьями разными, а иной раз почнут вдруг, будто иной кустарник весною, рассужденьями расцветать. Удивят невиданным цветом, да и увянут до поры. Поглядел вот на мальцову-то сию забаву - и сызнова они проснулись - взбодрились. А мысли такие. Ведомо, что и наши с тобой, брат, пращуры, и предки прочих разных племён лошадей в хозяйстве не имели. Охотились на них – это да! Видели-примечали, однако, как сильны степные красавцы то, как быстры в беге и, как стремительны в скачке, когда токмо стрелы летучие и могли догнать легконогих диких коней. Велик ведь был соблазн приручить лошадок, приучить их к упряжке, чтоб служили человеку в извозном тяжелом деле. Вот, когда-то и приручили, должно быть, чрез жеребят – сосунков, кои маток своих потерявши, не выжили б, кабы не догадливые люди. Сии вот провидцы, ради будущей пользы, и выкармливали-выхаживали сосунков-то и, по взрослении оных, приучали их мало – помалу к упряже и повозке. У меня же в мыслях иное – как слиться воедино с лошадью, да так, чтоб была она подвластна человеку, чтоб летела над землёй в неудержимом галопе по его воле, умиряла бы бег, повинуясь ему, и останавливалась ровно там, где надобно. А видения приходили мне, брат Ирдене, про табуны долгогривых коней, мчащихся во весь опор, с сидящими на их спинах воинами, осыпающими своих врагов тучами метких стрел; про то, как конные сии воины, неотвратимым своим потоком одолевают всех супостатов и доходят до края земли… - Замолчал тут Балаш, устремив неподвижный свой взгляд куда - то в густые уже сумерки. Заслушался Ирдене старшего брата, удивляясь его словам; раскрыв рот, внимал премудрой его речи.
- Ну, чего ты умолк то, брат? Давай дальше сказывай!
- Да, нет. Я погожу пока, а ты, вот спробуй давай, покуда ночь ещё не пала, верхом-то проскакать, коль думаешь, что се не трудно.
Куражистый ярый Ирдене резво поднялся; встряхнул, вздёрнув гордой головой, длинные по плечи пряди густых иссиня черных волос и решительно направился в сторону одной из лошадей, уже оставленных в покое Едигеем с друзьями.
Гнедой немолодой уже жеребец, заметив подходящего к нему не мальца, а взрослого человека, поднял, прервав кормёжку, большую голову, настороженно кося на Ирдене лилово-чёрным глазом. Ирдене, покоя жеребца, легонько потрепал его по бугристо-мускулистым груди и плечам, вкрадчиво приговаривая приятные лошадиному уху слова; и, ухватившись за гриву, легко вскинул себя на конскую спину. Конь, почуяв непривычно тяжелую ношу, всхрапнул, чуть присел на задние ноги и встал на дыбы. Седок, не удержавшись, скользнул по крупу и упал на землю. Досадуя больше на свою неловкость, а не на испуг гнедого, не мешкая, вновь утвердился у лошади на спине. Конь опять попытался сбросить с себя тяжелого седока, но на сей раз брату Балаша удалось удержаться, обхватив обеими руками могучую шею жеребца. Должно быть, поняв, что от тяжкой ноши избавиться не удастся, конь встал на четыре копыта, но, всё ещё до конца не присмирев, дергано переступал ногами. Теперь Ирдене хотел понудить его к скачке, но как? И вдруг рука Ирдене, будто даже по собственной воле, хлопнула ладонью по лошадиному крупу. Конь резко прянул вперёд, и после короткой в два-три шага рысистой проходки, пошел вскачь. Как ни ждал ярый молодой майкут конской прыти, а всё ж опять оказался не готов к ней. Лошадиная спина подбрасывала и сталкивала его с себя на каждом скоке; и, дабы не упасть под копыта мчащегося жеребца, начинающему всаднику вновь оставалось только одно – обхватить руками шею коня. Но не помогла Ирдене сейчас эта мера – он начал неудержимо клониться в сторону и, уберегая себя от способных покалечить копыт в близком неизбежном паденье, изловчился оттолкнуться от лошадиной холки, упав на малом, но всё ж безопасном отдаленье. Ударился не слишком и больно, однако куража уж больше не было - будто отшибло.
Слегка хромая, Ирдене вернулся к семейным кострам, где его ждала всё видевшая родня и, конечно, улыбающийся во все зубы старший брат.
- Ну, и распотешил же ты меня – такими словами встретил Балаш подошедшего Ирдене – прямо до слёз рассмешил.
- Да? А мне, сказать правду, не до смеху было. Признаться, даже сробел, как на галопе-то удержаться не мог. – Промолвил нахмуренный Ирдене и, присев рядом, принялся ладонью растирать ушибленную ногу.
- А я наперёд, брат, знал, что не выйдет у тебя толком ничего, потому как: думаю для верховой езды надобно измыслить упряж такую, чтоб и конём дозволяла повелевать и восседать на нём безбоязненно с удобством для седалища. Вот о сём давеча-то умолчал я. Смекаю ты, Ирдене, теперь согласный со мной будешь.
- Да уж, Балаш! Никак иначе! Я всегда почитал тебя за зело умного, и, хоть ещё волосы твои черны, как смоль, но ты уже и мудр, аки старец белобородый. Вот, ведь умудрился до всяких слов, а как доходчиво разъяснить - для чего потребна будет особая упряж-то. - Ответил младший брат, продолжая растирать больное место.
- Что ж, тебя, брат, Боги, ведь, разуменьем тоже не обидели. Вот и давай вместе об сей упряже промысливать, покуда кочуем, а как уж прикочуем на горные пастбища, то, коли досужие поры будут случаться, почнём по промышленьям нашим рукодельничать. А там, глядишь, может и выйдет что толковое. Ладно, ночь, однако уже - почивать надо идти.
Вот, прошла и эта ночь; утро учинило раннюю побудку - взбодрило, накормило, напоило, на дневные труды наладило майкутов. И тут уж новый долгий предолгий день в полноправство вступил – явил вновь предстоящие вчерашние заботы с тяжкими кочевыми хлопотами.
…Наконец завершено ещё одно дневное кочеванье, и снова майкуты поставили юрты; расселись вокруг семейных костров подкрепить неспешной обильной трапезой истраченные силы, ублажая родственные души мирной покойной беседой.
- Знаешь, нынче ночью нога дюже разболелась, Балаш. – Обратился Ирдене к старшему брату. – Совсем плохо спалось, а лежать без сна и вовсе невмоготу было – зело больно дёргало под коленом. На волю-то из юрты не один раз выходил. Почну потихоньку прохаживаться туда-сюда, вроде как и легчает сразу. Брожу вот так медленным шагом меж юртами, на луну глядючи - лепота: ночь прохладой дышит, тихо - слышно токмо, как кони пофыркивают, да изредка где какая коза взблеет. И, дивное дело - голова ясная и думается вельми хорошо. Вот, брат, послушай – поведаю тебе, чего измыслил я ночным бдением-то про упряж для верховой езды.
Балаш, шумно причмокивая, обсасывал сладкую мозговую кость и, не прерывая приятного занятья, вымолвил: «Ладно, брат, давай сказывай, а потом уж я с тобой тоже о сём деле своим мыслями поделюсь». Ирдене поднялся, и, прохаживаясь туда-сюда, немного прихрамывая, начал свою повесть.
- Ты, Балаш, вчера верно сказывал, что надобно повелевать конём, восседая на нём безбоязненно и с удобством для седалища. Посему и будет главным в сей упряже то, что я назвал бы «седло». И видится оно мне таким: допреж всего седло само должно хорошо надёжно держаться на лошадиной спине – не сползать вбок, не ёрзать взад-вперёд. Стало быть, надобно его крепить к спине нарочным ремнём, обернув оный вокруг живота, а для того в седле с обоих боков потребны будут прорези, чтоб ремень то чрез них продевать, да и, подтянувши, подвязывать. Се вот одно. Дале другое: седло не может лежать прямо на хребте – сотрёшь его в кровь, а то и до костей. Тогда, значит, седлу, щадя лошадиный хребет, надлежит опёртым быть на рёбра рядом с хребтом. Для сего, думается, надобны будут сомерные дощицы. Дощицы же, дабы не шибко врезались в конскую плоть, обшить следует толстым войлоком. Ещё вот чего: лошадь, ведь, потеет, аки человек - всем телом, а под седлом-то будет потеть тем паче. Потому выходит с поднизу седла не обойтись без войлочного подбоя-потника, чтоб пот впитывал -спину лошадиную сушил. И се не всё ещё про седло. Окромя сих мыслей послали мне Боги другое ночное вразумленье. Для вящей усидчивости верхового седока надо бы иметь ему опоры для ног. Кабы были б таковы опоры у меня давеча-то, так уж вовсе не упал бы с гнедого. А тут, Балаш, видится мне так: надобно будет подвязать к седлу опять же сыромятные ремни, но токмо короткие с петлями для стоп на концах. Петли, однако, не должны быть, как на арканах-то, не должны стопы теснить-стягивать. Ну, вот се все мои измысленья! Что скажешь?
- Что тут сказать-молвить, Ирдене? Светлая у тебя голова, брат. Вельми толково по мыслям своим всё обсказал. Я сидел, слушал и всё будто воочию прозревал, что и как делать предстоит. Для седла помимо прочего потребна будет самая толстая кожа. Знаешь, удобное седло для седалища мы с тобой содеем, а моё промысленье тщится постигнуть другое - как, сидя в седле, повелевать лошадью? Что есть суть повелеванье и от чего оно происходит? Коль уразуметь всё сие, то и средства для повелеванья можно будет измыслить. Так вот, ежели судить по людям, «Повелевать» - се значит понуждать к послушанию; понуждать силой, причиняя боль; угрожая большей болью, мучением и даже смертным наказаньем. Согласен?
-Ещё бы, конечно согласный я. Ведь по сю пору помню, как отец-то понуждал не своевольничать, а его волю сполнять. Зело дюжий ведь был. Сыромятным ремнём кровавые отметины на спине густо ставил - ни ремня, ни спины не жалел!
- Да уж! Сие и мне тоже памятно…- Тут замолкнул Балаш, и, помолчав немного, продолжил речь свою. – Так, то люди, брат, а уж лошадь-то в неудержимом беге понудить к своей воли, не причинивши ей боль, никак не получится! Стало быть, потребно измыслить, чем и как сугубо сомерную боль учинять, да так, чтоб, принудив коня исполнить желаемое по воле седока, боль сразу же и унимать, дабы не мучить животное напрасно. Согласен?
- Знамо дело согласен, Балаш, ибо глаголет твоими устами, брат, верно, сама мудрость! – ответил Ирдене, хитро улыбнулся и, заметив на братовом лице ответную улыбку, заливисто засмеялся, увлекая в душевный праздник, обычно не слишком весёлого, старшего брата…
Прошла ещё одна ночь, минули ещё один день и одна ночь и, на четвёртый день кочевья пришли, наконец, майкуты на обильные горные пастбища и началась размеренная, однако нелёгкая со многими, хотя и привычными, трудами осёдлая часть жизни людей кочевого племени. Только в нечастое досужное время, знатный кожевенник Балаш вместе с братом Ирдене, уединившись в кожедельной юрте, шаг за шагом, всё ближе продвигаясь навстречу своим мыслям, могли сотворять упряж для верховой езды. Первым вышло седло. Далее Балаш уже в одиночку, размеренно, чередуя рукоделье частыми раздумьями, очень медленно, будто больной одышкой старик, продвигался на пути явленья «Узды» – так он назвал ту часть упряжи, которая позволяла повелевать лошадью. И вот свершилось! Породили в умственных потугах умелые руки Балаша узду из добротных сыромятных ремешков. «Будет теперь чем конский норов укрощать! Что ж, надобно звать Ирдене, - подумал умелец-кожедел - пущай испытанье учиняет».
Выйдя из кожедельной юрты, Балаш увидел недалеко Едигея. «Сынок – говорит – сыщи - ка мне Ирдене, скажи ему, чтоб ко мне шел, не медля». Не успел старший брат, напиться свежего бодрящего кумыса, как уж и младший на пороге юрты встал, будто из-под земли вырос.
- Что, брат, случилось, зачем звал? – спрашивает Ирдене, а сам глаз положил на череп конский. - «Для чего это – подумал – ему череп то лошадиный спонадобился, интересно?»
- А вот, брат, гляди. Смекаешь ли, что се будет? – указав рукой на узду, спросил Балаш.
- Да неужто то, чрез чего конём повелевать возможно станет?
- Верно промыслил, Ирдене! Уздой я се назвал. Посему, коль всю упряж для верховой езды мы с тобой содеяли, надобно испытанье и ей и тебе, как седоку учинить. Но прежде послушай про узду. Самое, что ни на есть главное, в узде – это вот сии сцеплённые меж собой окольцованные на концах заплётки–«Удила» имя будет им. К одному кольцу удил подвязано оголовье из узких ремешков, схожее, поди уж сам смекнул, с оголовьем тягловой упряжи, но всё ж и отличное от того. Ну, а подвязанный к удильным кольцам большой петлёй ремень – се повод, коим и следует понуждать лошадь: надо повернуть коня одесную – ущемляя удилами его губу, тяни к себе повод десницей, нужно ошуюю взять – тяни повод шуйцей. По достатку поворота отпускай повод, не причиняй губной боли зря. Когда ж потребность станется затишить скок, иль остановиться пора приспеет, тяни повод сразу обеими руками, пока скакун чрез боль в губах ни поймёт, что седоку от него надобно. Теперь же про то, как надо будет узду надевать – то бишь взнуздывать коня.
С последними словами Балаш поднял лежащий на полу юрты череп и, сказав: «На-кось, подержи!», сунул его в руки Ирдене, продолжая своё поученье.
-Тут первым делом, следует оголовье коню надеть, потом втолкнуть ему в пасть удила, а для того дави ему вот так удилами на передние зубы. Конь, в желаньи укусить удила, зубы то и разомкнёт; ну, а ты уж не зевай – заводи вольный конец удил в разъятую пасть до самого конца челюстей, где у лошадей, как видишь, зубов вовсе нет и, где на голых лошадиных дёснах удила и упокоятся. А вот, чтоб не смог конь выпростать пасть от удил, ясное дело, надобно без промедленья к оголовью вольный удильный конец подвязать и повод перекинуть через конскую шею. А возложивши и укрепивши седло, вспрыгивай в него, стопы - в ножные петли, повод - в руки и, тогда уж, понуждай коня к шагу, рыси, иль к галопу. Ну, всё ли уразумел?
- Да, всё кажись.
- Ну, тогда берём упряж, и пошли к коням. Пособлю тебе, коль нужда будет.
Братья, не сговариваясь, направились к тому самому гнедому жеребцу, с коим у Ирдене были старые счёты. Жеребец, узнав братьев, часто запрягавших его в повозку, не сильно противился, когда Ирдене стал надевать на его красивую с белой прозвездью на лбу голову ремённое оголовье. А вот удила то вдеть в лошадиную пасть оказалось не просто. Конь пятился, взмахивал головой; и Балаш, помогая брату, с усилием удерживал жеребца за свитый из конского волоса ошейник, всегда носимый домашними лошадьми. Наконец гнедой, озлившись на непрестанные тычки удилами в губы и в передние зубы, ощерился, разомкнул челюсти и попытался укусить удила, а далее у Ирдене всё получилось, как надо – взнуздал, заседлал коня по братову поученью, и в мгновение ока оказался в седле.
Жеребец, почуяв опять на своей спине тяжкое бремя, злобно всхрапывал и, всё ещё удерживаемый Балашем, беспокойно перебирал ногами, неровно топоча копытами; и стоило только старшему брату дать ему волю, поднялся на дыбы, но на сей раз гнедому не удалось сбросить седока. Ирдене упёрся стопами в ножные петли из крепкой сыромяти и легко удержался на спине норовистого коня, чуть лишь прихватив его за шею. Гнедой опустился с дыбков и, без всякого понуждения, с места пошел мощным длинным скоком, с каждым мгновеньем унося седока в стремительном галопе прочь от сего места к плывущему в мареве окоёму*.
*Окоём – древне - русское слово, означающее пространство, доступное для обозрения глазами (емлет око) и с ущербом для родной речи вытесненное не слишком близким ему по смыслу иноязычным термином «Горизонт».
Долгонько ждал Балаш брата, взволновался даже – не случилось ли чего плохого с Ирдене, и тут разглядел вдали рыже-чёрное малое пятно, которое быстро приближалось, делаясь на глазах узнаваемым гнедым конём с седоком в чёрной, по обычаю майкутов, кожаной одежде. Вскоре взмыленный гнедой жеребец подскакал и, послушно удилам резко осадив, встал рядом с Балашем, роняя под ноги клочья пены. В седле гордо восседал счастливый Ирдене – первый всадник исчезнувшего безвестно во тьме тысячелетий кочевого племени, ставшего первым конным народом.
Вот такой примерно, вполне вероятно, могла быть история появления на Земле искусства верховой езды.