Красными ягодами зацвела рябина и казалось, что впервые этой осенью ударил мороз. Мимо глаз пролетали искренние снежинки, близился конец ноября. В этом году Юлию показалось, что смежное время года было особенно спокойным и красочным. Никогда листья не были такими яркими, ягода никогда не была такой красной, а дождь в его понимании никогда ещё не был таким мокрым. Ладонь Кристиана показалась ему до невозможности тёплой, а одежда обжигала тем же жаром, что и отдавала зимой, таким колющим и влажным, что заставлял задыхаться. Эта дорога, ведущая к нему домой, показалась особенно близкой и пахла холодной зимой. Крупицы снега затерявшись в ресницах мелькали перед глазами белыми пятнами, пока не растаяли, будь они чуть покрупнее и если б их было больше, то они бы показались зимними слёзками, что плачут по весне. Юлий сильнее взял его пальцы, пытаясь согреть в них свою хрупкую руку. Кристиан поправил его ладошку и положил к себе в карман, он ничего при этом не сказал, но пальцам внутри ткани было так тепло, так мягко, что слова могли испортить это неприятную для шума тишину. Он мягко прошуршал внутри костяшками и обомлевшей кожей. Взгляд Тиана скользнул в его сторону и стал снисходительным, сочным, как мякоть мандаринки, что Юлию нравилось рассматривать, снимая тонкую плёнку с долек. На мгновение Кристиан показался Юлию тем человеком, что он непременно хотел бы обнять в таком сладком и трепещущем на кончике розового носа холоде. И его чёрная куртка, что выглядела безумно дорогой, теперь не казалась Юлию такой недостижимой и слишком напыщенной, потому что дарила ценное, намного дороже её самой тепло.
Ягоды на утро покрылись инеем. Юлий ждал этой неприступной зимы.
***
Внутри казалось, что в комнате снова было темно, но утешающе горела настольная лампа, и становилось не так грустно. Пальцы водили карандашом по бумаге, оставляя резковатые следы. Вырисовывались ягодки, веточка, а дальше почему-то не шло, будто уже не хватало сил на дерево или что-то ещё. Рука непроизвольно взялась за красный и коричневый карандаш. Мама говорила ему, что он мал для красок. Словно бы для Юлия они слишком сложные и непонятные, они густые со своим запахом, их практически невозможно отстирать, но они так не вечны на картине, что ещё не засохла. Их легко смазать, смешать, что-то исправить. Может поэтому некоторые художники не заканчивали свои картины годами? Они не видели в них завершения, не видели той красоты, что их бы удовлетворила, красоты, что они бы посчитали достаточной для публики. Юлию не хотелось так долго сидеть над всем этим, но он мечтал о кисти. Хотел сесть и нарисовать что-то, что бы тоже ощутилось для него привлекательным. Сухость и точность карандаша представлялась ему слишком строгой, а может, он просто не умел им писать. Иногда и грифельные линии казались ему мягкими, но больше всё-таки напоминали пыль. Юлий провёл пальцами по шершавой бумаге, некоторые черты размазались по листу и остались сверкающей серостью на подушечке пальца. Его губы дрогнули улыбкой. На душе стало отчего-то легко и до горечи приятно. Он стёр это пятнышко, растягивая его до костяшек, и оно перестало сверкать, оставляя за собой лишь тёмно-серую, блёклую грязь, которая в глазах ребёнка всё ещё оставалась красивой.
Лампа пару раз мелькнула, и руки погасили свет. Стало действительно темно. Не связавшись с головой, ноги прошли в ванную, память включила воду, а кожа прикоснулась к не очень дорогому мылу, что пахло неопрятностью и колючим лимоном. Пропахшая хлоркой, холодная, как бирюзовая мелкая плитка на стенах и на полу, вода, словно разбивалась о кожу осколками. Юлий не особо помнил, как включил её, как пришёл в ванную, в которой работал только душ, а сама ванна была не особо пригодна для мытья и выглядела страшноватой, как поднял лицо к зеркалу и сполоснул его ледяными каплями, но лишь тогда очнулся.
- М... - Скромно выпало из его рта.
Его взгляд и всё внимание остановилось на этом моменте. Зрачки сфокусировались на гладкой, но словно бы избитой коже. Он рассмотрел в себе каждую деталь, что мог уловить под бледным светом, мигающей в дождливые дни, лампы. Рука невольно прикоснулась к зеркалу и соскользнула вниз. Остался смазанный след, что напоминал отчего-то краску. В голове мелькнула мысль, что раньше, мама очень хотела его нарисовать, но Юлий не сидел на месте, ему хотелось убежать. Птицы, солнце и лето за окном казались ему куда важнее. Но и теперь, он не жалеет об этом. Сейчас, ему сложно представить себя, запечатлённого на холсте, и висящего где-то в гостиной, что уже давно не была чем-то или кем-то наполненной. Но Юлию показалось, что он часто бы приходил посмотреть на себя нарисованного, немого и будто кукольного, что навечно застыл там, где-то за пределами масляной краски, что так сложно оттереть от рук. Картина казалась ему застывшей во времени, в то время как фотография жила вместе с воспоминаниями и истёкшим во всём мире временем. Пальцы заскрипели по полу, бледный свет вновь потух. Лицо Юлия приземлилось в хлопковую на запах пыльную ткань, в глубине которой можно было найти аромат порошка с отдушкой ромашки. Лёгкие и сердце опустились на кровать при выдохе, безумно хотелось от всей этой вкусности беспробудно спать.