«КТО СМОТРИТ В ОБЪЕКТИВ»
После событий в «Маркизе». Где-то внутри. Где кадры не кончаются, а зрители — превращаются в актёров… навсегда.
Бен и Лиззи не были спасены.
Они были записаны.
Каждый их шаг, каждый вздох, каждая слеза — теперь часть новой плёнки. Они шли по бесконечному коридору кинотеатров — один зал сменял другой: 1932 год, Чикаго, зал в огне; 1968, Лос-Анджелес, зал, залитый кровью после бунта; 1989, Техас, зал, где все зрители повесились на занавесе. В каждом — дети. Всегда дети. Смотрят в экран. Не моргают. Не дышат. Ждут.
— Он нас использует, — прошептала Лиззи, сжимая руку Бена. — Мы — не спасённые. Мы — материал.
— Для чего?
— Для фильма. Последнего. Того, который он покажет им.
— Кому?
Она не ответила. Только посмотрела на экран в следующем зале.
Там шли они. Бен и Лиззи. Только что. Как они вбегали в «Маркиз». Как падали. Как кричали. Как прыгали в зеркало. Фильм был снят от первого лица. Камера двигалась, как живая. Иногда — как будто дышала.
— Это… мы? — прошептал Бен.
— Это то, что он сделал из нас, — ответила Лиззи. — Он не просто хранитель. Он — режиссёр.
КТО ОН?
Его звали Элиас Вейн.
В 1923 году он был гениальным, но безумным оператором немого кино. Он верил: кино — это магия. Что камера не просто снимает реальность — она крадёт кусочки душ. Особенно — когда человек не знает, что его снимают. Особенно — когда он боится.
В 1927-м он снял экспериментальный фильм — «Глаза, которые смотрят назад». Снял его в детском приюте. Тайно. Ночью. Дети спали. Камера работала 12 часов. Наутро — 14 детей исчезли. Их тела нашли… в плёнке. Буквально. Расплавленные, спрессованные между кадрами. Лица — застыли в крике.
Вейна арестовали. Но перед казнью он улыбнулся и сказал:
«Вы не убьёте меня. Вы — всего лишь следующий кадр».
Его повесили. Тело исчезло из морга. Плёнку сожгли.
Но она восстановилась. В каждом кинотеатре, где хоть раз снимали страх. Где дети плакали в темноте. Где зрители забывали — их тоже могут снимать.
Вейн стал Хранителем Отражённых. Он не убивал. Он архивировал. Забирал тех, кого мир забыл — и делал их вечными героями своих фильмов. Его залы — это ад для незамеченных. Его камера — пожирательница душ. Его фильмы — ключи для входа в реальность. И чем больше людей их смотрят — тем сильнее он становится.
НОВЫЙ ГЕРОЙ. НОВАЯ ЖЕРТВА.
На Земле. Город Портсмут. 1977 год.
Кэти Морган, 19 лет, студентка киношколы. Единственная, кто помнила Бена Трэвиса. Кто не поверила официальной версии. Она нашла обрывки плёнки «Око в зеркале» на барахолке. Просмотрела. Увидела Бена. Увидела Лиззи. Увидела его — Вейна — смотрящего в объектив. Прямо на неё.
Плёнка закончилась. Но на стене её комнаты — появилась тень. Та самая. С игольчатым ртом.
«Ты смотришь. Значит — ты уже в кадре».
Кэти не сдалась. Она нашла дневник старого проекциониста «Маркиза». Там — координаты последнего кинотеатра Вейна. Заброшенный «Одеон» в горах Кентукки. Туда он забирал тех, кого не мог взять через экран. Туда — где снимал финальный фильм.
Она поехала. Одна. С камерой. С ножом. С молитвой.
ФИНАЛЬНЫЙ ЗАЛ. ФИНАЛЬНЫЙ КАДР.
Когда Кэти вошла в «Одеон» — она поняла: это не кинотеатр.
Это — живой организм.
Стены — из спрессованных билетов и кожи. Кресла — из костей. Экран — из глаз. Сотен глаз. Все смотрят на неё.
На сцене — режиссёрский пульт. За ним — Элиас Вейн. В смокинге. С улыбкой. В руках — камера, сделанная из человеческих ребер.
— Добро пожаловать на премьеру, мисс Морган, — прошипел он. — Сегодня мы снимаем финальный акт. «Возвращение». Главные роли — ваши друзья. И вы.
На экране — Бен и Лиззи. Они бегут по коридору. За ними — тени зрителей, вырвавшиеся из залов. Те, кого Вейн «сохранил». Теперь они хотят выйти. Через неё. Через её глаза. Через её страх.
— Если ты снимешь это — они вырвутся! — закричала Лиззи с экрана. — Он хочет, чтобы мир увидел! Чтобы все стали зрителями! Тогда он сможет войти!
— И что мне делать?! — крикнула Кэти.
— Сломай камеру! — закричал Бен. — Сними ЕГО! Он не может существовать, если его снимают без его воли!
Кэти вскинула свою камеру. Навела на Вейна.
Тот застыл. Впервые за 50 лет — испугался.
— НЕТ! — завопил он. — ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА!
Он бросился к ней. Тени зрителей — тоже. Кэти нажала на запись.
ЩЕЛК.
Вспышка. Не света — тишины. Вейн закричал — не голосом, а всеми голосами сразу. Его тело начало рассыпаться на кадры. На плёнку. На статику.
— ТЫ… НЕ… ПОБЕДИЛА… — прохрипел он. — Я… В КАЖДОМ… КИНОТЕАТРЕ… Я… В КАЖДОМ… ЗРИТЕЛЕ… Я… В…
Он исчез. Осталась только камера. Лежала на полу. Кровоточила.
Экран погас. Тени — замерли. Бен и Лиззи — исчезли с плёнки.
Кэти упала на колени. Выжила.
ЭПИЛОГ. 3 ДНЯ СПУСТЯ.
Кэти вернулась домой. Сожгла камеру. Заблокировала окна. Не включала телевизор.
На третью ночь — услышала щелчок.
Как будто кто-то включил проектор.
Она обернулась.
На стене — тень. Та самая. Но теперь — с её лицом.
Из тени раздался голос — её собственный, но искажённый, как запись на плёнке:
«Спасибо, что сняла меня. Теперь я — в тебе. И я… всегда буду снимать».
ПОСТ-КРЕДИТЫ. (ДА, КАК В КИНО.)
Где-то в маленьком городке. Ночь. Дети смотрят фильм на старом телевизоре. Фильм — «Последний сеанс в “Маркизе”». Только что вышел на VHS.
Один мальчик смотрит внимательнее других.
— Мам, — говорит он, — а почему герой… смотрит не в камеру, а мимо?
Мама не отвечает. Она смотрит в окно.
Там, на улице — мужчина в пальто. Стоит под фонарём. Смотрит в их окно. И улыбается.
На телевизоре — кадр замер. Герой поворачивается. Смотрит прямо в глаза зрителю.
И говорит:
«Ты следующий».
КОНЕЦ ЧАСТИ II.