Хорошего сына вырастила Фатима – всем на зависть! Красив и силён был её Манай, храбр, ловок и умел во всяких воинских искусствах. А каков всадник Манай любой скажет - первый из лучших! И мало кто мог с ним сравниться удачей в набегах на порубежные племена землепашцев. Участие же в набегах, то - бишь - набежничество почиталось в Манаевом племени майкутов, как достойнейшее, сродни подвигу, дело для всякого мужа-воина, которое верно служило приращенью достатка в семьях. И ныне вот, снова ждала-дожидалась Фатима сына своего из дальнего набега…
***
Давно уж шла молва среди майкутов о богатом народе, будто живущем в семи днях конного перехода в полуночную сторону за большой рекой. И будто жены сего народа дивно красивы: белокожи, стройны, аки лани; с алыми, будто цветок мака по весне, устами; с глазами синими, словно небо над осенней степью. Потому-то и решился Манай с молодыми своими родовичами на дальний сей набег, суливший и богатство и жен, манящих яркой нездешней красой. Готовились к предстоящему набегу основательно, с великим тщанием. Особливый же догляд учиняли лошадям и конной сбруе…
Тут надо сказать, что именно майкуты – люди кочевого скотоводческого племени из всех народов, приручивших дикую лошадь, первыми из них научились ездить на лошадях, сидя на их спинах. Только майкуты в те поры владели как искусством верховой езды, так и ремеслом изготовления из сыромятной кожи сбруи, когда то придуманной предками Маная. Главные в сбруе – узда с удилами и поводом, чрез которые и повелевает всадник лошадью: поворачивает её наскоку; затишает конский скок-галоп, переходя на бег-рысь и на шаг; или останавливает скакуна вовсе. Важны для езды верхом и седло с подпругой для утверждения седла на лошадиной спине. К большой пользе всаднику и стремена. Никак не обойтись в набеге и без кожаных мешков-тороков. Тороки эти к седлу подвешивают, чтоб было, куда добытое в набеге добро ховать-складывать.
Удила для узды делались так: брали неширокий из крепчайшей сыромяти ремешок потребной длины и складывали его пополам, потом сложенный пополам ремешок оплетали несколькими узкими ремешками разом так, чтоб выходила оплётка круглой толщиной в палец и длиной по - больше половины ширины лошадиной пасти. Из оплётки с одного краю должен был малость торчать петелькой первоначальный ремешок - сердцевина, а за другой край оплётки выступали оба конца сердцевины и концы самой оплётки. Все концы заплетались кольцом. И это было первое удило. Второе удило делалось точно также, кроме одного - первоначальный ремешок прежде, чем стать сердцевиной, продевался через петельку первого. Сцепленные меж собой петлями сердцевин первое и второе удило и становились уже «Удилами». К кольцам удил подвязывались сыромятные, шириной в палец ремешки, названные оголовьем, которые не давали лошади выпростать пасть от удил и позволяли, обхватывая её голову, тянуть лошадь всаднику, при нужде, за собой поводом. Повод – сыромятный ремень шириной в полтора пальца подвязывался особыми узлами к тем же удильным кольцам. Удила из сыромяти служили не долго. В лошадиной пасти от слюны и зубных прихватов они размочаливались и рвались, потому каждому всаднику - набежнику полагалось иметь немалый запас кожаных удил в тороках.
Лошадь для конного воина во все времена была самым главным, самым дорогим помощником и соратником в бранных трудах. Лошадь на сильных ногах несла воина от победы к победе; в беде же, нередко случалось, выручала - выносила израненного обессиленного своего друга-хозяина с поля битвы в спасительную даль. А уж майкуты-то своих легконогих коней и вовсе считали священным даром Богов. Что ж, должно быть правы были эти древние всадники, ибо небольшие длинногривые лошадки, как нельзя лучше подходили для дальних походов и набегов. Особенно дивны были их копыта: твёрдые и прочные будто камень, они не требовали подков. Своими копытами, разбивая снежный наст, майкутские лошадки могли даже зимой добраться до подножного корма, которым и довольствовались вполне, потому и не нуждались в кормном припасе. Правду сказать, были кони майкутов не слишком резвы, однако выносливостью никакие иные лошадиные породы не могли с ними тягаться.…
Убедившись в здоровье лошадей, а прежде всего - в целости копыт, в исправности сбруй и оружия, в достатке припасов; вознеся, ставши на колени, мольбу небесным всевидящим и всемогущим богам, набежники, под началом Маная, лихо вспрыгнули в сёдла и пустили ходкой рысью своих скакунов поначалу на закат солнца…
***
… Прознав, что поспела малина, неразлучные, ходившие уж в невестах, подруги Власта, Улыба и Забава сговорились сходить за медовой сладко-пахучей ягодой. Отчего же и не побаловать себя, да малых братьев и сестёр, коль досуг выдался меж каждодневных трудов, средь коих, главным, было пряденье. Ох, и много шерстяной пряжи приходилось наготовить молодым пряхам до замужества. Вот в шутку Улыба с Властой и говаривали: мол, с младых ногтей у них три забавы - подружка, да веретено с прялкой.
Разбойных-то людей давно уж никто не встречал. Помнили подружки только в детстве слышанные от стариков и старух сказы про страшных чудищ – полулюдях-полуконях, у коих лошадиное тулово, четыре ноги с копытами, хвост, а на месте лошадиной шеи человеческая грудь с головой и руками, и про то, как оные чудища нежданно-негаданно набегали из неведомой страны, осыпали людей и усадьбы огненными стрелами, а длинным вервием с петлями-удавками ловили молодых девок с юницами, кидали их на свои конские спины и уносились восвояси, заглушая топотом копыт плач, убитых горем матерей, осиротевших детишек и вой овдовевших жен. Помнить то они помнили, да только, когда это было? Может, и вовсе не было – поди, стращали старухи небывальщиной-то. Зверя же какого бояться – вовсе в лес не ходить! До малинника от селенья не далеко; да и в лес-то заходить нет надобности - разросся малинник широкой полосой вдоль его края, от коего через луг и дома отчие на родных бугорьях виднеться будут. Вот и пошли красны девицы с плетёными из бересты туесами по - утру по ягоды, притаптывая босыми ногами мягкую луговую траву-мураву…
***
… Удался и на этот раз набег на славу. Много добра-хабара поховано в тороках. Довольны набежники, отдают дань уважения Манаю, ведь его Боги любят. Признававшие Манаеву воинскую доблесть, все набежники были верными его слугами-нукерами.
- Ну, что, мои верные нукеры, хабаром у нас полны тороки. Теперь пора и о главном подумать. Чай, не забыли для чего дальний-то набег затевали.
- А то как же, помним Манай!
- Тогда так: проверяем арканы, в сёдла и за мной.
Много ли времени надо умелым воинам – арканщикам для того? Да ровно столько, чтобы на полном скаку раскрутить над головой собранную в кольца длинную, свитую из конского волоса верёвку с петлёй-удавкой на конце, и умело бросив, накинуть её на бревно, будто на жертву; да рывком затянув петлю, подтащить к коню. Коль всё удалось, стало быть, и аркан добёр, и арканщик молодец! И вот уж набежники волчьей стаей помчались за вожаком Манаем туда, где они добудут себе жен -белокожих синеоких красавиц…
***
…Ну, до чего ж обильной уродилась ныне сладкая душистая малина. Крупные зрелые ягоды так и просили – съешьте нас вкусных, ну, съешьте! Уступали им, понятное дело, Забава с Властой и Улыбою, не противились соблазну - в туески редко кидали, а всё больше целыми пригоршнями отправляли в рот, наслаждаясь нежной сочной мякотью, пока ни пресытились, и только тогда уж стали полнить почти пустые ещё туеса. Вдруг послышалось что-то Улыбе.
- Девки, вы ничо не слышите? – спросила она подруг.
- Нет, не слышим. А чо тако?
- Да вроде как топот какой-то издалече долетает. Ужель не слышите?
- Да, верно конский топот. Вот уж и ближе раздаётся. Может дикий табун скачет?
И тут из-за косогора показался косяк скачущих галопом низкорослых длинногривых мышастой масти лошадей с сидящими на их спинах людьми: тёмных ликом; с волосами, кои чёрными космами развевались в струях встречного ветра; одетых в чёрную же одежду; безбородых; с прищуренными глазами. От увиденного подружки застыли, будто зачарованные, и недвижимым взглядом смотрели на диковинных страшных иноземцев, пока петли наброшенных арканов ни сдавили обжигающей болью их гибкие девичьи станы. И только в этот миг у Власты прошел морок, и она захотела кричать, кричать со всей мочи, во всё горло, кричать, даже без надежды быть услышанной родовичами. Но, всё - поздно! Страшный человек, пропитанный запахами лошадиного пота, дыма и сыромятной кожи, сильной и грубой рукой заткнул ей меж зубов большой клок верблюжьей шерсти так глубоко, что Власта чуть ни задохнулась. Ловко обвязав обмягшее тело арканом, он легко, словно вязанку хвороста взвалил её на плечо; чуть ли ни вприпрыжку донёс свою добычу до лошади и положил поперёк взмокшей от долгой скачки конской спины. Другие добытчики тоже самое содеяли с Улыбой и Забавой. И чуть погодя на этом месте можно было найти лишь следы копыт, да обронённые туески с рассыпавшейся вокруг них малиной…
***
… Дождалась! Дождалась, сильно, до времени, уже постаревшая от частого тоскливого одиночества, Фатима - вернулся, наконец-то, её родимый сыночек Манай, вернулся из дальнего набега в страну незнакомою целым и невредимым. Вот это и есть материнское счастье, а не тороки, полные хабаром.
- Живи долго, родная! – поприветствовал Манай свою мать, стоящую с протянутыми в его сторону руками, после того, как, спешившись чуть поодаль от неё, сделал сын, приближаясь к матери, пять шагов, держа коня уже под уздцы, по обычаю майкутов .
– Живи долго и ты, сынок – ответила Фатима и припала, не тая слёз, к сыновней широкой груди.
- Вот посмотри-ка, мать, какую жену я себе добыл. Я буду звать её Юлдуз – с гордостью промолвил славный набежник, и с этими словами снял с конской спины обёрнутую тонким войлоком поклажу. Привстав на одно колено, положил на примятую траву и, осторожно поворачивая свёрток, стянул войлок.
Из свёртка на траву выкатилась облачённая в длиннополую от шеи и почти до самых пят странную - шитую не из кожи украшенную цветным узором одежду белокожая иноземка- юница совсем малого росту. И если бы ни зрелая девичья грудь, тонкое гибкое её тело Фатима приняла бы за детское. Она смотрела на будущую свою сноху, а та, поджавши под себя ноги, полулёжа – полусидя, озиралась на окружавших её людей огромными синими без слёз, но полными ужаса глазами, как у затравленного охотничьими псами волчонка. Фатима глядела на измождённую дальней дорогой измученную веригами похожую на ребёнка юницу с тёмными подглазьями; с когда-то заплетёнными в длинную - до пояса толстую косу, а теперь взлохмаченными, светло-соломенными волосами; и сердце Фатимы сжималось от жалости к этому беззащитному существу, которое она уже почти любила, как любила бы свою родную дочь. Однако, Богам было угодно даровать ей только единственного сына Маная.
- Бедняжка! Ты что же, сынок, морил её голодом в дороге?
- Нет, мать. Кормил и поил, но сие было нелегко! Юлдуз не желала ни пить, ни есть! – ответил Манай и, понимая, как обессилила его Юлдуз, подняв её на руки, отнёс в дом, совсем не похожий на те, какие когда - либо видела Забава.
***
… Немало минуло дней и ночей с тех пор, как Забава-Юлдуз оказалась в доме Маная. Немало выплакала она, тайком от чужих взоров, горьких слёз, вспоминая потерянную далёкую отчину, батюшку с матушкой, да сестриц меньших с братьями. Но, окруженная заботливым доглядом Фатимы, мало-помалу оттаяла сердцем, помягчела душой; и не казался ей уже таким страшным Манай. Примечать стала Забава Манаеву стать молодецкую; видела: и лицом он пригож; разумела, что и не груб с ней Манай: силой на девичью честь не покушался, а только говорил ей какие – то, хоть и непонятные, но, Забаве казалось, ласковые слова, да заглядывал в её глаза своими тёмными, будто вода в омутах, очами, полными истомы и нежности. Ну, и однажды - утонула в этих омутах… Стал ей любым Манай!
И вот: толи от своей душевной перемены, толи от безумолчного хлопотанья вокруг неё Фатимы; толи ещё неведомо от чего, стала, вдруг, Забава-Юлдуз понимать речь здешнюю и отзываться ответно, но как-то по-новому - иначе слыша свой голос. А ещё от той же перемены в душе пробудился у Забавы-Юлдуз интерес к новой своей родине. Стала она открытым взором всматриваться в незнакомый мир; и было это к великой радости Маная. Лучший из майкутов всадник решил учить верховой езде свою красавицу-жену, а Юлдуз быстро всё переняла от мужа и стала всадницей ему подстать! Тогда и принялся Манай показывать Юлдуз конными путями красоту своего родного края.
Племя майкутов ещё в давние времена заселило широкие жаркие с множеством рек и ручьёв каменистые долины среди поросших лесами гор. Бревенчатых домов, как в племени Забавы, майкуты не ставили, а жили в юртах – решетчатых остовах из лёгких, но гибко-прочных жердей, укрытых войлоками. Юрты легко и быстро разбирались, перевозились куда надо и вновь собирались. Поняла Забава для себя весьма важное про набежничество: было оно не главным для кочевого племени, а вот без чего они никак не могли бы прожить, так это без скота – прежде всего без лошадей, верблюдов и коз. Вместе со стадами скота манаевы соплеменники летами кочевали в горах, а зимами спускались в тёплые долины.
Много невиданного замечала Забава-Юлдуз. Однажды вот узрела она кустарник, негусто росший вразбежку тут и там вдоль малой речушки, звонкими струями стекавшей с недалёких гор. На первогляд обыкновенный не очень высокий кустарник, да только был он будто обсыпан обильно какими-то белыми комочками. Не оглядываясь на сопутствующего ей Маная, она спрыгнула с коня, подошла вплотную к кустам; со вниманьем присмотрелась; потрогала-потеребила пальцами эти комочки и, всплеснув руками, вымолвила одно лишь слово: «Чудо». Чудом же Забава назвала, проросшую из треснувших плодовых зеленоватых коробочек, знакомую ей с детства овечью шерсть-кудель, но здесь - на кустах она была белая, словно снег, и, на ощупь кончики пальцев чувствовали какую-то малую инакость.
Манай же, не стал, вослед своей Юлдуз, спешиваться, и, продолжая сидеть в седле, спросил: «Что так привлекло тебя, радость моя, в сих обыкновенных кустах?»
- На моей отчине, Манаюшка, одёжу шьют не токмо из кожи, как вот здесь у вас, но из ткани тож. Рубаху-то - сорочицу, до сих пор целёхоньку, в коей меня заполонил, помнишь поди. Так вот, сорочица оная шита была из ткани. Ткань же ткут из ниток, а нити – пряжу прядут пряхи из шерсти-кудели, кою у нас с овец срезают, а тут-то кудель на кустах растёт – ну, не чудо ли?
- А нитками-то, смекаю я, твои соплеменники прозывают то, что мы из волос конских хвостов ссучиваем.
- Да, Манаюшка, так и есть, токмо ниткой из конского волоса шить-сшивать хорошо, да ткань из неё, промысливается мне, не дюже добра, не шибко ласкова к телу была б. Давай-ка пособи мне обобрать сии белые комочки. Зело желатно мне испробовать их в пряденье. Скажи-ка, ведом ли тебе какой умелец, чтоб мог сладить две деревянны поделки – прялку с веретеном, о коих я тебе всё бы обсказала?
- Да уж найдётся должно, Юлдуз, умелец такой. Давай сказывай про веретено и прялку…
***
Сменяют друг - друга дни и ночи. Немало их ушло безвозвратно за окоём жизни и после того, как принял Манай от жены своей наказ на невиданные деревянные поделки. И вот, как-то под вечер, когда вечерняя заря алыми частыми всполохами начала тревожить спокойное небо, Забава-Юлдуз, услышав конский топот и приметное ржание ретивого Манаего жеребца, не вышла – выбежала из юрты встречать после разлуки своего мужа, как было принято у майкутов, перед родным кровом. Манай же, подскакав на галопе к отчей юрте, вздыбил коня. Молодой горячий жеребец, почуяв через удила сильные руки хозяина, подчинился его воле - коротко взржанув от боли, вдарил передними копытами воздух, тяжело с храпом дыша, опустился с дыбков, и уже недвижимо встал на все четыре тускло лоснящиеся от пота ноги. Всадник, спешившись, обнял встретившую его жену.
- Живи долго, радость моя!
- И ты живи долго, сокол мой ясный!
- Вот привёз тебе прялку с веретёнами – промолвив эти слова, Манай повернулся к коню, вытащил из тороков обещанные Юлдуз поделки и протянул их жене. Ну, веретёна, как веретёна, а вот прялка… Оглядывает её Забава-Юлдуз, повёртывая и так и этак, и диву даётся! И лапка прялки, и ножка, и лопать были покрыты резным узором из трав, цветов и диковинных птиц, чего на отчине Забава отродясь не видывала.
- Ох и угодил же ты мне, Манаюшка. И где ж ты умельца то такого дивнорукого сыскал?
- Да вот, нашелся, а как сведал он, для кого прялку-то будет делать, так уж и решил покрыть её резьбой затейливой. «Пущай – сказал – Юлдуз твоя, на прялку взираючи, будет глаза свои радовать и его - старого Илдеге добрым словом поминать». Забава-Юлдуз слушала мужа и отзывчивое её сердце полнилось нежностью к неведомому ей старому древорезцу Илдеге…
- Ладно, Юлдуз, иди в Юрту, а я вывожу жеребца – шибко он, вишь, взопрел у меня, потом свожу на водопой и сразу вернусь.
Манай взял под уздцы пофыркивающего роняющего с чёрных губ клочья крупнопузырчатой пены скакуна, и, немало походив с ним поначалу вокруг юрты, потянул его поводом за собой в сторону ближайшего ручья. Подойдя с конём к ручью, Манай бросил повод. Жеребец вступил передними копытами в воду, и, пригнув гордую сильную шею, надолго прильнул губами к чистой прохладной влаге. Его же хозяин, зачерпывая пригоршнями речные быстрые струи, омыл лицо, вволю до икоты напился и, терпеливо ждал, пока ни утолит свою лошадиную жажду конь. Вернувшись с водопоя, Манай, откинув входной полог, перешагнул порог отчей юрты, обнял потянувшуюся к нему мать и, поискав глазами свою Юлдуз, увидел её сидящей в той самой сорочице за прялкой. К пряличной лопати были приторочены белые комочки, собранные тогда ещё с куста и сбитые сейчас в один большой шерстистый клок, от которого пальцами Юлдуз оттягивалась и наматывалась на веретено тонкая нить. Юлдуз пряла пряжу. «Как же прекрасна моя Юлдуз» - подумалось в этот миг Манаю.
Вот такими путями, возможно, явилось в мир людей ремесло прядения хлопковой нити.