История первая: Зовущий с перевала
Рота десантников возвращалась с успешного задания. Они шли ночью через горный перевал, чтобы избежать встречи с душманами. Луна освещала путь холодным, мертвенным светом, отбрасывая длинные, искаженные тени от скал. Было тихо, слишком тихо — не слышно было ни шакалов, ни даже ветра.
Сержант Волков, шедший в голове колонны, первым его услышал. Сначала это был едва различимый звук, похожий на шум ветра в ушах. Но потом он оформился в голос. Низкий, спокойный, почти ласковый мужской голос, звавший его по имени: «Волков… Иди сюда, Волков…».
Он замер и поднял руку, останавливая роту. Все прислушались. Но никто, кроме него, голоса не слышал.
— Тебе показалось, старлей, — сказал молодой лейтенант, командир роты. — От усталости. Двигаемся дальше.
Но через сотню метров голос раздался снова. Теперь он исходил прямо со склона ущелья, по которому они шли. «Иди сюда… Здесь безопасно…». Волков, опытный «афганец», с каменным лицом наставил автомат в темноту, но ничего не было видно.
Вдруг самый молодой солдат, Сашка, с широко раскрытыми глазами, прошептал: «Я тоже слышу… Он зовет меня… Мама?». И сделал шаг в сторону голоса, к краю тропы, которая обрывалась в пропасть.
Его едва успели схватить. Он бился и плакал, твердя, что его зовет умерший отец. Тогда командир приказал залить всем уши водой из фляг и заткнуть их портянками. Идти стало еще страшнее — в давящей тишине собственного тела каждый слышал только стук сердца. Но голос прекратился.
На рассвете они вышли к месту дислокации. Молча, не глядя друг на друга. Уже потом, когда Сашка пришел в себя, он сказал, что голос обещал ему теплое молоко и постель, только бы он сделал шаг навстречу.
Через неделю они узнали, что на том же перевале пропал без вести целый взвод из другой части. Они свернули с тропы и сорвались в ущелье. Все до одного. Местные старики, когда наши пытались организовать поиски, только качали головами и говорили одно слово: «Джинн». Говорили, что в тех скалах живет дух, который ненавидит шум и пение, но обожает тишину и шепот. И заманивает путников в бездну, чтобы они навсегда стали частью его тихой, холодной обители.
История вторая: Предсказатель
Взвод охранял небольшую горную заставу. Связь с большей землей была плохая, продукты и письма из дома ждали неделями. Единственным развлечением был старый патефон с одной-единственной пластинкой — песнями Клавдии Шульженко.
Однажды вечером, когда солдаты крутили пластинку в очередной раз, игла заело на одной строке: «…и тот, кто с нею повстречается, любви своей уже не избежит…». Игла прыгала, царапая диск, повторяя одну и ту же фразу с жутким, потусторонним скрежетом.
Старший, прапорщик Семеныч, грубо сбросил иглу. «Надоело уже до чертиков», — пробурчал он. В тот же миг патефон замолчал, а керосиновая лампа в углу сама по себе погасла. В темноте кто-то из солдат нервно засмеялся.
И тут из репродуктора патефона, без всякой пластинки, раздался чистый, детский голос: «Завтра придет письмо Василию. Но плохие новости. Отец болен». Все окаменели. Затем голос продолжил, называя имена: «Андрей получит весточку от девушки. Она выходит замуж за другого… Сергея ждет орден… но не дождется…».
Он предсказал судьбу каждому в комнате. Последним он назвал имя прапорщика Семеныча: «А ты, старший, встретишь своего сына. Здесь».
На следующее утро все сбылось с пугающей точностью. Пришел почтовый самолет. Василий получил письмо о болезни отца, Андрей — письмо с признанием в неверности. Сбылось все, кроме одного. Семеныч, угрюмый и молчаливый вдовец, только отмахнулся: «У меня сын в Самаре, учится. Каким ветром его сюда занесет?».
Прошло три дня. На заставу напали. Бой был жестоким. Когда подошло подкрепление, они отбили уже почти захваченную территорию. Семеныч, получивший осколочное ранение в ногу, сидел, прислонившись к броне БТРа, и курил, глядя на тела погибших душиков. И вдруг он увидел одного из наших молодых солдат, убитого прямым попаданием гранаты. Лица почти не было, но в руке мертвеца, зажатой в кулаке, Семеныч увидел уголок фотографии. Он, не знаю почему, подошел и разжал окоченевшие пальцы.
На фотографии была он сам, молодой, с женой и маленьким сыном на руках. Это была его фотография. Та самая, что он прислал домой десять лет назад. Он посмотрел на убитого солдата, на его обручальное кольцо, на форму новобранца, который прибыл всего неделю назад и чье имя он даже не запомнил. И тогда он узнал в нем свои черты. Своего сына, который, как выяснилось позже, пошел добровольцем в Афганистан, чтобы найти отца, не писавшего домой полгода.
Патефон после той ночи больше не заработал. Говорили, что Семеныч разбил его о скалу. Но иногда по ночам из радиорубки доносилось тихое шипение и чей-то детский шепот, предсказывающий судьбы тех, кто еще не получил своих писем из дома.
История третья: Зеленые глаза
Это рассказывали водители, ходившие в колоннах по дороге через горы. Правило было железным: если ночью впереди, в темноте, загорались два зеленых огонька, как глаза огромного кота, — колонна должна была остановиться. И ждать. Сколько потребуется.
Те, кто игнорировал правило, исчезали. Грузовики сходили с дороги, водители словно теряли рассудок и вели свои КамАЗы прямо в пропасть. Ни обломков, ни тел потом не находили.
Однажды молодой водитель, Витя, по прозвищу Студент, усмехнулся над этими «сказками». Колонна попала в засаду, отбилась, но отстала от графика. Нужно было спешить, чтобы успеть до рассвета пройти самый опасный участок. И вот впереди, за поворотом, в кромешной тьме, зажглись они. Два ярко-зеленых, немигающих глаза.
Колонна встала. Прошло пять минут, десять… Глаза все горели в темноте.
— Это же просто зверь какой-то! Волк или шакал! — крикнул Витя из кабины. — Чего мы ждем?
— Молчи, пацан! — рявкнул старый водитель из соседней машины. — Сиди и не высовывайся!
Но Витя был на взводе после боя. Он вышел из кабины, снял с плеча автомат и дал длинную очередь в сторону глаз. Зеленый свет погас. Воцарилась тишина.
— Видишь? Выдумали тут духи гор… — начал было Витя, но его слова drowned out by a new sound.
Сначала это был шелест, будто мимо пронеслась стая птиц. Потом шелест превратился в скрежет, словно тысячи когтей скреблись по камням. И из темноты на колонну хлынуло… нечто. Невидимое. Машины стали покрываться вмятинами, будто по ним били кувалдами. Лобовые стекла трескались сами по себе. Слышался тихий, злой шепот на непонятном языке.
Люди в ужасе залегли под машинами. Это длилось не больше минуты. Когда все стихло, глаза снова зажглись в темноте, только теперь они были дальше и словно смотрели с укором. Через мгновение они погасли, и дорога была свободна.
Колонна дошла до места без происшествий. Но машина Вити, та, в которую он стрелял, была вся изуродована вмятинами и царапинами. А на капоте, прямо перед водительским местом, отпечатался четкий след — как от лапы огромного, неведомого зверя.
С тех пор Витя никогда не смеялся над «сказками». Он говорил, что те зеленые глаза — не монстр, а страж. И он останавливает путников не для вреда, а чтобы пропустить вперед то, что не должно встретиться с человеком. То, что живет в этих горах с незапамятных времен и не терпит непрошеных гостей.
История четвертая: Кишлак, которого не было
Разведвзвод получил задание: проверить информацию о складе оружия в небольшом кишлаке в глубине гор. Координаты были точными, данные от осведомителя. Шли ночью, с помощью прибора ночного видения.
Командир группы, старший лейтенант Гордеев, первым увидел в окуляре очертания домов за поворотом ущелья. Но что-то было не так. В кишлаке горел свет. Не тусклый огонек керосиновой лампы, а ровное, желтоватое свечение, похожее на электрическое, исходящее из окон всех домов одновременно. И при этом — ни единого звука. Ни лая собак, ни плача детей, ни даже скрипа дверей на ветру.
— Странно, — шепотом сказал Гордеев. — Как будто декорация какая-то.
Они приблизились настолько, что можно было разглядеть детали. Дома были целыми, не тронутыми войной. На улицах — ни души. Свет в окнах был неестественно ярким, заливая улицы мертвенно-статичным сиянием.
Один из разведчиков, рядовой Леша, нашел на земле детскую игрушку — деревянную вертушку. Она была абсолютно новой, без следов пыли или песка.
— Товарищ старший лейтенант, тут никого нет, — доложил другой боец. — Но еда в котле над потухшим костром еще теплая. И пахнет не пловом, а чем-то сладким, как будто варенье.
Внезапно из самого большого дома донеслась музыка. Старая, довоенная, пластиночная танго. Она звучала громко и четко, нарушая гнетущую тишину.
— Западня! — скомандовал Гордеев. — Отходим!
Они побежали назад по ущелью, ожидая выстрелов в спину. Но выстрелов не было. Была только музыка, которая вдруг резко оборвалась. Обернувшись на последнем повороте, Гордеев посмотрел в бинокль. Кишлак погрузился в полную темноту. Как будто его и не было.
Утром они доложили о случившемся. Командование отправило на эти координаты вертолет. С воздуха летчики увидели лишь руины, разбомбленные еще несколько лет назад. Ни одного целого дома. Ни следов жизни. Только пепел да камни.
Осведомителя, давшего координаты, так и не нашли. Говорили, он погиб за неделю до того, как разведвзвод отправился на задание. А рядовой Леша, который поднял ту игрушку, неделю спустя наткнулся на растяжку. Его почти не задело, но осколок все же чиркнул по виску. Когда он очнулся в госпитале, первое, что он сказал санитару: «Там, в том кишлаке… я видел в окне девочку. Она махала мне рукой. И улыбалась. Но глаз у нее не было».
История пятая: Двойник
Они сидели в блокпосту, играли в домино и слушали треск «вертушки» в эфире. Дежурство подходило к концу. Вдруг часовой с вышки крикнул: «Свои! Идут!».
Наружу высыпали все. Из предрассветной мглы, окутавшей горы, на позицию шагали трое человек в советской форме. Они шли в ногу, ровным, неспешным строевым шагом. Но было в них что-то неуловимо неправильное. Слишком плавными были движения, слишком заученными.
— Стоп! Предъявите документы! — крикнул командир поста, сержант Иванченко.
Трое остановились как вкопанные в пятидесяти метрах от колючки. Лиц в сумерках разглядеть было невозможно.
— Мы свои. От второй роты. Заблудились, — раздался голос. Голос был правильным, без акцента, но абсолютно безжизненным, как у робота.
— Вторая рота в сорока километрах отсюда, — буркнул Иванченко. — Как вы пешком-то добрались?
В этот момент один из троих поднял руку, чтобы почесать затылок. И все увидели, что рука сгибается в суставах как-то не так, слишком неестественно, будто резиновая.
— Связь с ротой прервалась. Шли по азимуту, — продолжил тот же безэмоциональный голос.
Солдаты на блокпосту замерли в оцепенении. Все слышали истории о «двойниках» — существах, которые принимают облик советских солдат, чтобы подойти поближе и напасть. Но видеть такое — было впервые.
— Ну, что молчите? — сказал сержант, начиная нервничать. — Проходите, но только по одному! Первый, ко мне!
Первый из троих сделал шаг вперед. И в этот момент из-за туч выглянула луна. Свет упал на его лицо. Это было лицо рядового Семенова, который числился пропавшим без вести после засады месяц назад. Лицо было точной копией, но абсолютно бесстрастным, маскообразным. А глаза… Глазы были совершенно пустыми, без зрачков, и светились изнутри тусклым, фосфоресцирующим светом.
Раздался один-единственный выстрел. Часовой на вышке, не выдержав, инстинктивно нажал на спуск. Пуля попала «двойнику» точно в лоб.
Не было ни крови, ни крика. Существо, бывшее копией Семенова, просто медленно покачнулось и упало на землю. А затем начало таять. Не как человек, а как свеча из черного воска. Оно расплылось в бесформенную, дымящуюся лужу, которая тут же впиталась в сухую землю.
Двое других стояли не двигаясь. Затем, с абсолютно синхронным движением, они повернулись и пошли прочь, обратно в предрассветный туман. Их шаг был все так же идеально строевым.
Больше их никто не видел. Лужа на земле к утру исчезла. Командир написал в рапорте о «диверсанте, убитом при попытке проникновения на объект». Все остальное было засекречено и списано на массовую галлюцинацию от усталости. Но с тех пор пароль на том блокпосту меняли каждую ночь, а в вопрос «Свой-чужой» добавили новый пункт: «Назови имя твоей матери и день рождения отца». Потому что джинны, как говорили местные, могут скопировать облик, но не память души.
История шестая: Немой старик
Саперное отделение занималось разминированием дороги после обстрела. Работа нервная, медленная. Вдруг из-за скалы появился старый афганец в белом, с длинной седой бородой. Он молча наблюдал за ними.
Старший группы, ефрейтор Колесников, окликнул его: «Мандарай! Стой!». Но старик не реагировал, лишь смотрел пустыми, словно слепыми глазами сквозь них. Местные жители обычно либо старались помочь, либо, наоборот, обходили военных стороной. Этот же вел себя странно — он просто стоял и смотрел.
— Похоже, глухой, — предположил один из саперов.
— Или слепой. Смотри, глаза как стеклянные.
Вдруг старик поднял иссохшую руку и медленно, с невероятной точностью повел пальцем по воздуху, будто очерчивая контур на земле. Он повторил этот жест несколько раз, всегда указывая на один и тот же участок дороги перед бронетранспортером.
— Он что, показывает нам, где мина? — удивился Колесников.
Они осторожно проверили указанное место щупом. Ничего. Металлоискатель молчал. Решили, что старик просто не в себе, и продолжили работу.
Через полчаса, обезвредив несколько «лепестков», они собрались двигать БТР дальше. Механик завел мотор, машина тронулась и сразу же наехала левым гусеничным траком на тот самый участок, который показывал старик.
Раздался негромкий хлопок, а не оглушительный взрыв. Из-под земли вырвался столб густого черного дыма, пахнущего серой и тлением. БТР замер, но не подорвался. Когда дым рассеялся, солдаты увидели, что на месте «мины» зияла неглубокая яма, а вокруг валялись странные обломки — не металлические, а будто каменные, с высеченными на них непонятными письменами.
Старика к тому времени уже и след простыл. Словно его и не было. Местные, когда им описали старца, крепко задумались, а потом один из аксакалов сказал: «Это не человек. Это хранитель. Иногда он показывает, где нельзя копать. Не вам, так земле вашей технике. Вы потревожили древнее место. Спите здесь — будут плохие сны».
В ту же ночь всем солдатам из отделения снился один и тот же сон: немой старик в белом, который молча вел их по бесконечной горной тропе, а сзади наступала черная, беззвездная тьма.
История седьмая: Фотография
На соседней заставе погиб связист. Парень был молодой, из Ленинграда. После того как его похоронили, командир решил отправить его личные вещи домой. Перебирая их, он нашел самодельный фотоальбом. Почти все снимки были стандартными: парень с друзьями на фоне гор, у БТРа, с котенком, которого подобрали. Но одна фотография была странной.
На ней связист был снят один в караульном помещении. Он сидел у радиостанции и улыбался в объектив. А прямо за его спиной, из затемненного угла, на него смотрело чье-то лицо. Не человеческое. Вытянутое, с темными впадинами вместо глаз и слишком широким, безгубым ртом. Фотография была нечеткой, словно лицо состояло из дыма и тени, но его очертания были ясными и зловещими.
Командир, майор Соболев, показал снимок другим офицерам. Все сходились во мнении — это не дефект пленки и не игра света. Это было нечто настоящее. Старший прапорщик, старый служака, перекрестился и прошептал: «Лик смерти. Он иногда является тем, кого скоро заберет».
Выяснилась жуткая деталь. Снимок был сделан за день до гибели связиста. Парень попал под случайный минометный обстрел, когда выходил из укрытия покурить.
Альбом все же отправили матери. Но эту фотографию Соболев вынул и хотел уничтожить. Однако в тот вечер ему приснился сон. Тот самый связист стоял перед ним и молча качал головой, словно прося не делать этого. Утром майор спрятал злополучный снимок в свой полевой дневник.
Через месяц их заставу передислоцировали. При разборе старого склада Соболев наткнулся на ящик с трофейным хламом. Сверху лежала старинная афганская книга в кожаном переплете. Он машинально открыл ее. И обомлел. На одной из страниц был изображен тот самый темный лик с безгубым ртом. В подписи на фарси угадывалось знакомое по звучанию слово: «Джадду» (Jaddu). Переводчик позже подтвердил: «Колдун. Дух, питающийся предсмертным страхом солдат».
С тех пор майор Соболев верил, что некоторые объективы могут видеть больше, чем человеческий глаз. А тот снимок он так и хранил, как напоминание о том, что смерть на этой войне иногда приходит не только из-за гор.
