У моей мадам шаги особые: слышишь их — и уже знаешь, что порядок наведут. В длинных коридорах Версаля люди расступаются: лакеи прижимают к стене подносы, камеристки припадают с реверансами, господа кланяются. Я иду за ней с корзинкой, глаза вниз, но всё вижу краем взгляда. Кто кланяется искренне, а кто делает это так, будто зубы сжаты от злости. Версаль умеет улыбаться и ненавидеть одновременно.
В салоне мадам говорит мало, но каждое её слово — как игла портнихи: укололо, а все смеются. Господа хохочут, дамы прикрывают лица веерами. Там пахнет табаком, вином и расплавленным воском свечей, а сквозь всё это — тонкий аромат её духов, апельсиновый цветок. Я стою у стены, подаю бокалы с лимонадом и делаю вид, что не понимаю слов. А на самом деле каждую фразу храню в памяти, будто бусину нанизываю на нитку. Никогда не знаешь, какая бусина потом пригодится.
В саду мадам совсем иная. Когда она в зелёном платье идёт по аллее фонтанов, лицо её мягче, голос тише. Ветер играет с перьями её веера, брызги касаются лица, и она улыбается — иначе, чем в салоне. Я плетусь позади — тень, как всегда. Но в сердце моём тепло, и я думаю: будь я даже самой бедной девкой, всё равно счастлива видеть каждый день такой блеск.
Иногда мне кажется: у каждой комнаты у мадам свой голос, у каждого места — своё лицо. В коридоре она сурова, в салоне остра, в саду тиха. И я одна вижу все эти лица подряд, словно держу зеркало, где отражается её настоящая жизнь. Только сказать об этом некому.