Осеннее солнце заливало светом большую комнату в доме Екатерины Николаевны.
На дубовом столе, застеленном белоснежной скатертью, стояла дорогая фарфоровая ваза, подарок еще от ее матери, а теперь уже бабушки Евы и Софии.
Сама Екатерина Николаевна, женщина с удивительно моложавой для своих шестидесяти лет внешностью, в изящном домашнем кимоно из шелка, разливала по чашкам ароматный напиток.
Ева и София сидели напротив, и в их позах почувствовалось легкое, почти невидимое напряжение.
Разговор тек плавно. Мать и дочери разговаривали о бытовых мелочах, о детях Евы, о работе Софии, но все они чувствовали, что это лишь прелюдия.
Причина сегодняшней встречи была более серьезной. Неделю назад была закрыта сделка по продаже большого старого дома в центре города.
Того самого, что достался Екатерине Николаевне по завещанию от ее девяностолетней матери.
София, младшая, более эмоциональная и прямая, не выдержала первой.
— Мам, а ты уже получила все деньги от риелтора? Все чисто? — спросила она, постаравшись, чтобы ее голос звучал не так заинтересованно.
Екатерина Николаевна медленно помешала ложечкой сахар в своей чашке. Взгляд ее был спокоен.
— Получила, милая. Все вопросы закрыты. Комиссии уплачены.
В комнате повисла пауза. Сестры удивленно переглянулись. Ева, как более старшая и более дипломатичная, спросила:
— Мама, мы думали… мы хотели обсудить с тобой, как ты планируешь распорядиться этими средствами? Это же очень большая сумма. Бабушкин дом… он ведь почти памятник архитектуры. Мы предполагали, что, возможно, ты захочешь разделить его между нами. Частично или… полностью, чтобы помочь нам в оплате потеки, образовании детей...
Екатерина Николаевна поставила чашку на блюдце с тихим, но отчетливым звоном.
— Я так и думала, что это произойдет, но я уже распорядилась этими деньгами.
— Как распорядилась? Вложила во что-то? В депозит? В акции? Это тоже разумно, конечно, но… — Ева нахмурилась.
— Нет, детки мои, не в депозит, — перебила ее мать. — Я их… спустила. Так, наверное, сказали бы в мое время.
— Спустила? Мама, что ты имеешь в виду? Ты что-то купила? — София замерла с чашкой в руке.
— Да, Софочка, я очень много чего купила, — Екатерина Николаевна откинулась на спинку стула, и ее взгляд стал отрешенным, будто она смотрела куда-то далеко, в прошлое. — Я купила себе ту жизнь, которой у меня не было.
Она встала и жестом пригласила дочерей проследовать за собой. Недоумевающие, они пошли за ней в гардеробную комнату.
То, что они там увидели, заставило их замереть на пороге. Роскошная гардеробная, которую они привыкли видеть полупустой, теперь была полна.
Но не просто вещами. Это была дорогие брендовые вещи. На полках, освещенных мягкой подсветкой, стояли десятки пар изумительной обуви: от элегантных лодочек до стильных ботинок.
На плечиках висели платья и костюмы из шелка, кашемира, тончайшей шерсти. На специальных подставках красовались сумки – из кожи крокодила, страуса, мягчайшей телячьей кожи, с узнаваемыми логотипами самых дорогих домов моды.
А в сейфе, который Екатерина Николаевна открыла с гордым и вызывающим видом, лежали шкатулки с украшениями: массивные золотые браслеты, кольца с драгоценными камнями, длинные нитки жемчуга.
— Вот мое новое наследство, девочки, — проговорила она с торжеством. — Золото, обувь, сумки и одежда.
Ева молчала, ее практичный ум отказывался воспринимать увиденное, как реальность. София же ахнула, и ее удивление быстро перерастало в гнев.
— Ты… ты все потратила на это? — выдохнула она, обводя рукой комнату. — Все деньги от бабушкиного дома? Миллионы рублей на эти… эти побрякушки и тряпки?
— Для меня это не побрякушки, София, — холодно ответила мать. — Для меня это – возможность дышать.
— Дышать? — взвизгнула София. — Мама, у тебя и так все было! Мы обеспечили тебе комфортную жизнь! Ты могла бы обеспечить будущее нам и своим внукам! А ты… ты спустила все на ветер! Это же просто вещи! Они обесценятся, выйдут из моды...
Екатерина Николаевна повернулась к ним. Ее лицо было серьезным, а в глазах стояла та непробиваемая твердость, которую дочери видели лишь в редкие моменты.
— Для вас они обесценятся, а для меня – нет. Вы хотели знать, почему? Пойдемте в гостиную, я вам объясню...
Они снова вернулись в гостиную. Настроение у сестер было безнадежно испорчено.
Ева присела на стул, сжав руки на коленях, София стала нервно ходить по комнате.
— Вы знаете, как я жила? — начала Екатерина Николаевна. — Нет, не знаете. Вы видели уже относительно устроенную женщину, которая поднимала вас одна после того, как ваш отец нас покинул. Но вы не видели девочку, которая донашивала платья за старшими сестрами. Вы не видели подростка, который стирал единственные капроновые колготки вечером, чтобы успеть высушить к утру. Вы не видели молодую женщину, которая проходила все лето в одной-единственной паре босоножек, которые к сентябрю превращались в рваные корытца, и она заклеивала их суперклеем, потому что новой пары не было, а на сапоги к зиме нужно было копить с августа. Я носила одну пару обуви все лето. Слышите? Одну. Я мечтала о красивых туфлях, глядя на витрины магазинов. Я перерисовывала из журналов мод платья, которые не могла себе позволить. Вся моя молодость, вся моя красота ушли на то, чтобы выжить. Работать на трех работах, экономить на себе, чтобы у вас было все: самое лучшее образование, кружки, модные куртки, кроссовки, которые были у всех в классе. Я отказывала себе во всем, чтобы вы ни в чем не нуждались. И я не жалуюсь. Я делала это с любовью. Это был мой выбор.
Екатерина Николаевна обвела взглядом своих дочерей: одну – успешного адвоката в дорогом деловом костюме, другую – владелицу модного бутика, одетую с иголочки.
— Вы выросли. У вас все есть. У вас есть свои семьи, свои доходы, свое будущее, которое вы строите сами. Вы не знаете, что такое настоящая нужда. И слава Богу. Я этого и хотела.
— Но мама, — попыталась вставить Ева, но та остановила ее жестом.
— Нет, вы выслушаете меня до конца. Бабушкин дом – это было последнее, что связывало меня с той жизнью, с жизнью лишений, экономии, вечного долга перед кем-то. Я его продала и купила на эти деньги себя. Себя шестнадцатилетнюю, которая смотрела на витрину и хотела красивых платьев. Себя двадцатипятилетнюю, которая похоронила свою молодость у станка. Себя сорокалетнюю, которая не могла позволить себе пальто получше, потому что нужно было платить за ваш институт. Мне шестьдесят лет, девочки мои. У меня не будет другой молодости. Не будет другого шанса надеть красивое платье и почувствовать себя не замученной жизнью работягой, а женщиной. Я вырастила вас, я отдала вам все, а теперь пришло мое время пошиковать хоть немного, хоть в шестьдесят. Я хочу просыпаться и выбирать, не из двух старых пар туфель, а из двадцати новых. Я хочу надеть на себя золото и почувствовать его тяжесть, а не тяжесть долгов. Я купила себе ощущение роскоши, которого была лишена всю жизнь и не жалею об этом!
В комнате воцарилась тишина. Гнев Софии поутих, сменившись сложным, непонятным ей самой чувством – стыда и растерянности.
Ева посмотрела на мать, и впервые в жизни увидела не свою сильную, несгибаемую маму, а хрупкую женщину с большой и до сих пор незаживающей болью внутри.
— Но мама… мы бы поняли… если бы ты купила себе что-то… но все? — тихо произнесла Ева. — Это же нерационально.
— А кто сказал, что жизнь должна быть рациональной? — печально улыбнулась Екатерина Николаевна. — Я всю жизнь была гиперрациональной, считала копейки, планировала бюджеты, откладывала на черный день. Этот черный день так и не наступил, слава Богу, а я постарела и решила, что моя старость будет яркой, красивой и немного безрассудной. Я заслужила это право.
София подошла к столу и опустилась на стул. Она посмотрела на свои руки, на идеальный маникюр.
— Мы думали, что ты поделишься с нами, — прошептала она без претензии, просто констатируя факт.
— Я делилась с вами всю жизнь, София. Каждой копейкой, каждой минутой, каждой каплей своих сил. Теперь эти деньги – не наследство, которое нужно делить. Это плата за мой труд и за мою молодость, и я взяла ее себе целиком. Я не должна была спрашивать у вас разрешения, как распорядиться тем, что принадлежит мне.
Ева тяжело вздохнула. Она представила мать – молодую, уставшую, заклеивающую стоптанные босоножки.
Представила ее зависть к чужим нарядам. Ее собственная дочь вчера потребовала новую дорогую куклу, и Ева, не задумываясь, ее купила. Она не знала, что такое отказ.
— Прости нас, — тихо сказала девушка. — Мы… мы не подумали.
— Я не виню вас, девочки. Вы дети другого времени, вы выросли в достатке, который я вам дала. Вы не можете понять этого голода. Голода не по еде, а по красоте, по возможности почувствовать себя элегантной и ухоженной, — она подошла к шкатулке и достала оттуда два изящных золотых браслета. — Вот, это я купила давно, еще когда ваша бабушка была жива, и откладывала на них понемногу. Хотела подарить вам на дни рождения. Это ваше наследство. Не от дома, а от меня. Носите на здоровье.
Дочери нерешительно взяли по браслету из ее рук. Они были холодными и тяжелыми.
— Спасибо, мама, — прошептала Ева, а следом за ней и София.
Несмотря на откровенный разговор с матерью, сестры все равно остались при своем мнении.
Ева и София были бы не прочь получить часть денег от продажи бабушкиного дома, а не золотые браслеты, но сказать об этом вслух они больше не решались.
Когда сестры покинули дом матери, они тут же принялись обсуждать все, что произошло.
— Как-то все равно несправедливо, — посетовала София. — Мама отнеслась к нам не очень хорошо.
— Может, пойдешь и скажешь ей об этом? — усмехнулась в ответ Ева. — Ты же у нас правдорубка!
— Потратить миллионы на шмот... просто какой-то верх дурости и идиотизма, — закатила глаза София. — Я могла бы с помощью этих денег расширить свой бизнес...
— Теперь не о чем говорить, — Ева нащупала в кармане золотой браслет. — По сути, мама нам ничем не обязана, она и так много чего для нас сделала... пусть поживет по-людски.
— Ей шестьдесят. Осталось-то жить всего-ничего, — пожала плечами сестра. — Куда потом ее шмотки девать? Продавать в интернете?
— Рано ты ее хоронишь, — улыбнулась женщина. — В конце концов, это не наше дело. Давай закроем эту тему. Неприятно все это...
Сестры решили больше не говорить на эту тему, однако каждый раз, посещая мать, они невольно вспоминали о том, что часть денег, которая могла достаться им, вложена в брендовые шмотки.