Я никогда не отрицаю. Я никогда не противоречу. Я иногда забываю. Эти слова стали чем-то вроде внутреннего закона, который я чувствовала каждой клеточкой своего тела, когда позволяла себе растворяться в прикосновениях, в голосах, в дыхании, в той бесконечной игре, где забывание превращалось в искусство, а память была лишь инструментом для создания напряжения. Я всегда умела улыбаться так, чтобы это было одновременно согласием и вызовом, и всегда позволяла другим верить, что они ведут, хотя на самом деле вела я. Я не спорила, я лишь смотрела глазами, которые обещали больше, чем губы могли произнести. И когда кто-то пытался уловить мои границы, я мягко скользила в сторону, подставляя под свет новые линии тела, новые изгибы, новые намёки на то, что можно потрогать, но невозможно удержать.
Эта формула была как пароль, и я произносила её внутри себя каждый раз, когда позволяла мужчине снять с меня очередной слой одежды. Я никогда не отрицаю — и это означало, что мне не нужно защищаться, ведь всё, что происходит, уже мною допущено. Я никогда не противоречу — и это давало ощущение, что мои движения текут так же свободно, как вода по коже, обволакивая, лаская, меняя очертания без сопротивления. Я иногда забываю — и именно в этом было тайное наслаждение, потому что забывание давало право начинать сначала, будто каждый поцелуй первый, каждый вздох единственный, каждое прикосновение ещё не было испытано.
Я могла лежать на белых простынях и чувствовать, как горячее дыхание скользит по моим плечам, как чужие пальцы мягко раздвигают пряди волос, оставляя на шее следы тепла. Я могла забыть имя, но запомнить запах, забыть слова, но хранить в теле дрожь, которую невозможно спутать ни с чем. И когда я прижимала его к себе, я знала, что вся сила в моей кажущейся слабости. Я не спорила, я не сопротивлялась, я лишь открывала пространство для игры, где каждая моя тишина была громче крика. Иногда ночь казалась бесконечной, как музыка, что повторяется снова и снова, меняя только темп. Его руки двигались уверенно, и мне было всё равно, насколько они опытны — я просто подстраивалась под ритм, поднималась навстречу, опускалась, изгибалась, словно танцовщица, которая знает, что танец — это не шаги, а дыхание между ними. Я знала, что он думает, будто завоёвывает меня, но на самом деле завоёвывала я. Я впускала его в свою память ровно настолько, насколько хотела. А утром могла забыть, и это забывание было не холодом, а продолжением страсти, которая становилась ещё ярче, потому что не фиксировалась в воспоминаниях, а растворялась, оставляя лишь желание вновь пережить.
Я иногда забываю — это значило, что я позволяла себе не хранить порядок. Я могла не вспомнить, где лежала сорванная блузка, я могла потерять туфлю под кроватью, я могла забыть время, город, даже лицо. Но я никогда не забывала ощущение того, как кожа замирает в предвкушении, когда сердце вырывается вперёд, когда всё внутри становится влажным, горячим, готовым. И тогда забывание превращалось в наркотик: я жила лишь моментом, без вчера и без завтра. Он спрашивал, люблю ли я его, и я улыбалась. Я никогда не отрицаю. Он спрашивал, останусь ли я, и я касалась его губ. Я никогда не противоречу. Он хотел уверенности, а я отвечала молчанием. Я иногда забываю. Но именно это делало мою правду острее любой лжи. Потому что в тот миг, когда я прижималась к нему всем телом, я действительно забывала всё: страхи, правила, свои обещания себе. Я растворялась, оставляя только чистую чувственность. Моя память выбирала лишь движения. Я помнила изгиб его спины, когда он наклонялся ко мне, я помнила тепло его ладоней на моих бёдрах, я помнила вкус его языка, когда он входил в меня так глубоко, что реальность исчезала. Я забывала всё остальное, потому что остальное не имело смысла. Я знала: мои слова — это шёпот, мои жесты — это разрешение, моя тишина — это власть.
Когда утро вползало в комнату, я не искала воспоминаний. Я позволяла себе проснуться рядом, но не фиксировать. Я поворачивалась на другой бок и думала о том, что сегодня всё может начаться снова, с той же лёгкой улыбки, с того же прикосновения, с того же безмолвного согласия. Я никогда не отрицаю. Я никогда не противоречу. Я иногда забываю. Но именно в этом забвении — мой способ жить и наслаждаться. И я знала: если он уйдёт, я не буду удерживать. Если он вернётся, я приму. Если он спросит, кем я ему была, я, может быть, не отвечу, потому что не вспомню. Но тело всегда вспомнит. И это воспоминание — самое честное из всех возможных. Я всегда оставляла ощущение недосказанности, будто моя история с ним не закончена. Но это была не игра, а мой способ дышать. Я никогда не утверждала, что буду рядом. Я никогда не отрицала, что это случилось. Я иногда забываю — и именно в этом забывании рождается новая возможность, новое касание, новый вход в ту же реку, где вода всегда другая, но русло остаётся прежним.
И когда я шептала эти слова, я знала, что они и есть мой настоящий язык желания. Я никогда не отрицаю. Я никогда не противоречу. Я иногда забываю. И в этом забвении я остаюсь вечной.