Эта история пришла ко мне из студенческих лет, как холодок по спине в жаркий день. Я тогда только поступила в университет и, приехав из маленького поселка, поселилась в общежитии. Комната на двоих, казенная мебель, запах чужих обедов из-за стенки — все было новым и немного пугающим.
Моей соседкой была Лариса, девушка с второго курса. Ну, как соседкой… Она появлялась редко, будто пролетающий сквозняк. Основным ее местом жительства, как я поняла, была квартира парня. Но раз в неделю она стабильно приходила переночевать — видимо, чтобы не потерять место.
Она не была красавицей в классическом понимании, но в ее спокойствии, в тихой улыбке была какая-то особая теплота. В первые недели мы даже неплохо общались за вечерним чаем. Но потом я стала замечать детали.
Лариса была странно бледной. Не аристократической мраморной бледностью, а болезненной, почти прозрачной. Синяки под глазами, будто ее не отпускала постоянная усталость, казались неизменными. И с каждым днем она выглядела все более измотанной.
Тот ноябрь выдался особенно тяжелым. Пары, бесконечные пары у нашего самого вредного преподавателя, который спешил вложить в нас все знания до своего отъезда в декабре. Мы шутили, что он, как вампир, высасывает из нас силы. Шутили, не зная, насколько близко к истине.
Как-то раз, вырвавшись с особенно изматывающей пары, я пришла в нашу комнату. Войдя, я увидела, что Лариса спит. Это было странно — обычно в это время ее не было. И тогда я вспомнила, что уже который день ее вещи лежали на своем месте, а по утрам я слышала ее тихие шаги. Она совсем перебралась в общагу. Как я могла не заметить?
Я подошла ближе, чтобы поправить одеяло, и меня будто холодной водой окатило. Ее лицо было бледное.Губы почти белые. Дыхания я не слышала.
Сердце ушло в пятки. Я осторожно, пальцем, тронула ее запястье. Кожа была холодной и влажной. Я искала пульс — слабый, еле уловимый, прерывистый стук где-то глубоко внизу. Это был не сон, это было забытье.
Паника сковала меня на секунду, затмив все усталость от пар. Потом инстинкт взял свое. Я схватила телефон и набрала номер скорой, с трудом выдавливая из себя слова и наш адрес.
Ждать показалось вечностью. Я сидела на краю своей кровати и не сводила глаз с Ларисы, боясь, что это хрупкое дыхание вот-вот прервется. Приехавшие врачи были краткими и профессиональными. Помню обрывки фраз: «сильное истощение», «обезвоживание», «срочно в стационар».
Ее увозили на каталке, и я осталась одна в оглушительно тихой комнате. На душе было скребко и страшно. Через пару дней, когда основные потрясения улеглись и учеба немного отпустила, я решила навестить ее. Денег было мало, но я купила немного яблок и простого печенья — самое необходимое, как мне тогда казалось.
Больница встретила меня запахом антисептика и тишиной, прерываемой лишь приглушенными голосами из-за дверей. Лариса лежала в палате одна. Она выглядела немного лучше, но все еще напоминала увядший цветок. Увидев меня, она слабо улыбнулась.
Спасибо, — ее голос был тихим, осипшим. — Ты спасла меня тогда.
Мы много разговаривали в те дни. Она рассказывала о своем детстве, о книгах, которые любила, о том, как поступила в университет. Но стоит разговору случайно свернуть в сторону ее личной жизни, ее парня, как в ее глазах появлялась непроницаемая стена, а сама она замыкалась, отвечая односложно. Я не настаивала, чувствуя, что за этим скрывается какая-то глубокая боль.
Так продолжалось до того дня, пока я не стала свидетелем сцены, которая врезалась в память навсегда.
Визиты в больницу стали частью моего жизни. После пар я заскакивала в комнату, брала что-нибудь из еды — то йогурт, то пару мандаринов, купленных по скидке, — и шла к Ларисе. Ей становилось заметно лучше. На щеках появился румянец, взгляд стал более осознанным, менее затравленным. Мы могли часами говорить о пустяках, и я уже начала думать, что самое страшное позади.
В тот день я пришла чуть раньше обычного. В руках я держала пакет с двумя спелыми грушами — сегодняшним моим трофеем. Подходя к знакомой палате, я услышала приглушенные, но резкие звуки оттуда. Мужской голос, сдавленный от ярости. Затем — испуганный, надломленный возглас Ларисы.
Я замерла у двери, не решаясь войти. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Ты думаешь, здесь ты от меня спрячешься? — шипел мужской голос. — Это просто стены, Лариса! Ты слышишь? Просто стены!
— Уйди, Глеб, пожалуйста… Уйди… — ее голос был полон слез и такого ужаса, что у меня похолодели руки.
— Я тебя найду везде! Ты моя! Ты поняла? Моя! Я тебя никогда не отпущу! Ни на этом свете, ни на том!
В этот момент дверь распахнулась изнутри, и я отпрянула. Двое санитаров, крепкие парни в белых халатах, с трудом волокли к выходу высокого, худощавого юношу. Лицо его было искажено такой нечеловеческой злобой, что стало по-настоящему страшно. Он вырывался, его глаза, темные и бездонные, были прикованы к Ларисе, которая сидела на кровати, сжавшись в комок и беззвучно рыдая, трясясь как осиновый лист.
Он увидел меня в дверях, и его взгляд на секунду остановился на мне. В нем не было ничего человеческого — только холодная, хищная ярость. Он рывком попытался рвануться в мою сторону, но санитары крепче держали его.
— И кто это? Новая подружка? — он просипел, и его голос стал низким, зловещим. — Скажи ей, Лариса, чтобы не лезла не в свое дело. А то и ее коснется…
Он не договорил, его потащили прочь по коридору. Его крики еще долго эхом разносились по больничным стенам: «…никогда не отпущу!.. Выпью до дна!..»
В палате суетилась медсестра, пытаясь успокоить Ларису. Та просто сидела, обхватив себя руками, и качалась взад-вперед, глядя в одну точку. На тумбочке валялся разбитый стакан, и по полу растекалась лужица воды.
— Девушка, может, вызовем полицию? — спросила медсестра, обращаясь ко мне, пока готовила укол. — Это же явное угрозы. Ненормальный какой-то.
Лариса лишь затрясла головой, не в силах вымолвить ни слова. Укол успокоительного подействовал быстро. Ее тело обмякло, рыдания стихли, и она погрузилась в тяжелый, вымученный сон. Я молча собрала осколки стакана, вытерла воду. Воздух в палате был тяжелым, густым, будто после грозы.
На следующий день я шла к ней с каменным чувством в груди. Что я увижу? Вернулась ли она в то ужасное состояние, в котором я ее нашла?
Она лежала, глядя в потолок. И да, весь тот небольшой прогресс, которого удалось достичь за неделю, будто испарился. Она снова была бледной, прозрачной, как будто тот визит вытянул из нее все соки. Синяки под глазами стали еще темнее.
Я молча поставила на тумбочку пакет с соком и печеньем. Села на стул рядом. Молчание затягивалось, становясь неловким.
— Это был он… Глеб, — тихо, почти беззвучно, произнесла она первой. Она не смотрела на меня, ее взгляд был обращен куда-то внутрь себя, в прошлое.
Я просто кивнула, хотя она этого не видела.
— Я не хотела тебе рассказывать… Стыдно. И страшно. Но теперь… после вчерашнего… ты должна знать.
Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, и начала говорить. Ее голос был ровным, монотонным, будто она зачитывала чужой текст.
Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, и начала говорить. Ее голос был ровным, монотонным, будто она зачитывала чужой текст, от которого сердце коченеет.
— Мы познакомились на вечеринке, которую я сама же и помогала организовывать. Я тогда на втором курсе была, полна сил, идей… Он только поступил. Показался таким… потерянным. Сирота. Говорил, что остался один в пустой квартире, которая досталась ему от матери. Мне его стало безумно жалко.
Она замолчала, ее пальцы бессильно теребили край одеяла.
— Все началось очень красиво. Цветы, прогулки, он мог часами слушать меня. Просил быть с ним чаще. Говорил, что только рядом со мной он чувствует себя живым, что я его согреваю. Я стала пропадать у него днями. Потом и ночами. Появились первые прогулы пар. Сначала я себя успокаивала — мол, сессию закрыла, могу и отдохнуть.
В ее голосе послышались первые признаки горечи.
— Потом я начала замечать, что друзья куда-то пропали. Не то чтобы мы поссорились… Просто я всегда была занята. Глебом. Он вечно был чем-то расстроен, ему постоянно что-то было нужно, и я бросалась это исправлять. Потом перестала звонить родителям. Мама сама стала названивать, тревожиться. А я отмахивалась — мол, учеба, дела. А на самом деле я просто валилась с ног от какой-то непонятной усталости.
Она повернула ко мне лицо, и в ее глазах стояла пустота.
— Через год я чуть не вылетела из общаги из-за пропусков. Меня вызвали к коменданту. И там, глядя на свое отражение в стекле на двери, я вдруг себя не узнала. Из зеркала на меня смотрела незнакомая худая девушка с серой кожей и потухшими глазами. Я испугалась. Решила вернуться в общагу, чтобы «проявить присутствие», как тогда думала. Первую же ночь Глеб устроил дикий скандал. Он не кричал. Он говорил тихо, сквозь зуба, и это было в тысячу раз страшнее. Говорил, что я его предаю, бросаю, как все. Что он не переживет этого.
Лара сглотнула комок в горле, ее взгляд снова ушел в стену.
— Потом были каникулы. Я уехала к родителям. Он звонил каждый час. Сначала умолял вернуться, потом обвинял в черствости, потом угрожал что-то с собой сделать. Однажды он действительно приехал. Стоял под окнами. Я не вышла. И знаешь что? Прожив дома месяц, питаясь мамиными борщами и спя в своей детской комнате… я стала приходить в себя. Усталость как рукой сняло. Я снова начала видеть цвета, снова захотелось смеяться, слушать музыку, встречаться с подругами. Я… выздоровела. И самое главное — желание возвращаться к нему пропало. Совсем. Я почувствовала свободу. И я сказала ему об этом, когда вернулась.
Она закрыла глаза, и по ее щекам покатились слезы.
— Он попытался… ты знаешь… свести счеты с жизнью. Позвонил мне, сказал, что принял таблетки. Я испугалась, вызвала ему скорую, сама примчалась. Он выжил. И я… я пожалела его. Снова. Вернулась. Но я была уже не той дурочкой. Я поставила условие — я буду жить в общаге, чтобы сохранить место. Он ненавидел это, но согласился.
Ее голос стал безжизненным, будто она дошла до самой страшной части.
— Но что-то изменилось. Раньше мне было плохо только рядом с ним. А теперь… я стала слабеть везде. Даже здесь, в общаге, вдали от него. Я таяла на глазах. В октябре я начала падать в обмороки. Просто посреди коридора. Поняла, что если не уйду окончательно, я просто умру. Я собрала вещи и сбежала. Он не мог пробраться в общагу — вахтерша, тетя Люда, его на порог не пускала. И тогда… он стал приходить ко мне во сне.
Она произнесла это так просто, что мороз пробрал по коже.
— Сначала умолял. Плакал. Потом начал проклинать. А потом… стал приходить и просто стоять в углу моей комнаты. Молча. Смотрел на меня. А я просыпалась вся мокрая от холодного пота и не могла пошевелиться от ужаса. И с каждым таким визитом мне становилось хуже. Я чувствовала, как он забирает мои силы даже на расстоянии. Вот тогда-то ты меня и нашла.
Она замолчала, исчерпав себя. Потом медленно потянулась за телефоном на тумбочке. Ее пальцы дрожали, когда она искала что-то в галерее. Она молча протянула мне телефон.
На экране светилась улыбающаяся девушка с медного цвета волосами, заплетенными в две толстые косы. Щеки румяные, в глазах — огонь, энергия, бездна жизни и планов. Она обнимала подругу и щурилась от солнца.
Я подняла глаза на ту, что лежала передо мной. На этот живой скелет, обтянутый бледной кожей, на потухший взгляд, на руки, тонкие как прутики.
Контраст был настолько чудовищным, что у меня перехватило дыхание. Я не нашла слов. Ни единого слова. Просто протянула ей назад телефон, и моя рука заметно дрожала.
Выйдя из больницы, я не пошла в общежитие. Я шла куда глаза глядят, и этот образ — цветущей Лары и угасающей — стоял передо мной. Я не была особо верующим человеком, но мне нужно было что-то сделать. Зайти в первую попавшуюся церковь, поставить свечу за ее здоровье, сделать что-то, что хоть как-то могло бы помочь.
Я сделала это. Пламя свечи колыхалось, отражаясь в темных глаза икон, и я просто стояла и молча просила о помощи. Для нее. Для Лары.
Через два дня Ларису выписывали. Я договорилась, что пропущу пары, чтобы встретить ее. Утро было хмурым, ноябрьским, с колючим ветром, гнавшим по асфальту прошлогодние листья.
Подходя к больнице, я сразу увидела его.
Глеб.
Он не прятался. Он ходил взад-вперед у главного входа, как голодный зверь по периметру клетки. Его плечи были напряжены, руки засунуты в карманы легкой куртки, а взгляд, темный и пристальный, был устремлен на больничные дверы. Он ждал. Было ясно, что он ждет именно ее.
Я замерла за углом, сердце застучало где-то в висках. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Я не могла подойти к нему одна. Не могла и думать о том, чтобы позволить ему снова приблизиться к Ларе.
Дрожащими пальцами я достала телефон. Мне повезло — мой друг Антон, тот самый, что снимал квартиру неподалеку и в свое время занимался боксом, был на месте.
— Тон, мне срочно нужна помощь, — быстро, почти задыхаясь, я объяснила ситуацию. — Он здесь, у больницы. Я боюсь, что он ее не отпустит.
Антон, человек дела, не задавал лишних вопросов.
— Держись подальше. Я через семь минут.
Эти семь минут показались вечностью. Я пряталась за углом, наблюдая, как Глеб продолжает свою тревожную прогулку. Он выглядел еще более изможденным, чем в тот день в больнице, но в его движениях была какая-то лихорадочная энергия. Вот он остановился, уставился на подъезжающую машину, но это были не мы. Вот снова зашагал, сжимая и разжимая кулаки.
Наконец я увидела знакомую фигуру. Антон шел быстрым, уверенным шагом, его широкая спортивная куртка и уверенная осанка сразу выделялись в потрепанной больничной толчее. Он увидел меня, кивнул, и его взгляд сразу перешел на Глеба. Он без лишних слов направился прямо к нему.
Я не слышала, что он сказал. Но я видела, как Глеб резко обернулся, его поза из напряженно-ожидающей стала агрессивно-напряженной. Они стояли друг напротив друга несколько секунд — Антон спокойный и непоколебимый, как скала, Глеб — сгорбленный и злой, как раненый шакал. Что-то в силе Антона, в его открытом, бесстрашном взгляде подействовало. Глеб что-то бросил через плечо, плюнул на асфальт и, отступив, скрылся за углом.
Только тогда я выдохнула и вышла из укрытия.
— Все чисто, — коротко сказал Антон. — Пошел он, гад. Где твоя подруга?
Мы зашли внутрь. Лариса уже ждала в холле, одетая, с небольшим пакетом в руках. Она выглядела испуганной и потерянной. Увидев меня, а потом и Антона, она немного расслабилась.
— Он… он был здесь? — тихо спросила она.
— Был. Ушел, — я постаралась сделать голос максимально твердым. — Все в порядке. Поехали домой.
Дорога до общежития прошла в напряженном молчании. Лариша сидела на заднем сиденье и молча смотрела в окно, а я ловила себя на том, что постоянно смотрю в зеркало заднего вида, ожидая погони. Но ее не было.
Антон проводил нас прямо до дверей нашей комнаты.
— Если что, звоните сразу. В любое время, — сказал он на прощание, и его спокойная уверенность действовала лучше любого успокоительного.
Прошла неделя. Неделя почти что мирной жизни. Глеб не звонил, не писал, не появлялся. Лариса понемногу возвращалась к жизни. Цвет лица улучшался, в глазах появился осмысленный блеск, она даже начала шутить. Она снова начала ходить на пары, сначала с моей компанией, потом и одна. Казалось, кошмар остался позади.
Как-то вечером, заваривая чай, я осторожно спросила:
— Лар, а что с ним? С Глебом? Ничего не слышно?
Она задумалась, помешивая ложкой в кружке.
— Знаешь, после выписки мне приснился странный сон. Очень яркий, как наяву. Я будто пришла в его квартиру за своими вещами. Он стоит на кухне, такой же, как всегда. Схватил меня за руку, держит, не отпускает, а в глазах… такая пустота и голод. И говорит: «Я же говорил, ты никуда не денешься».
Она сделала глоток чая, ее рука уже не дрожала.
— И тут в кухню вошла женщина. Высокая, статная, очень красивая, но… бледная, почти прозрачная. И смотрит на него с такой бесконечной грустью. Подходит, кладет свою руку поверх его руки и тихо говорит: «Глебушка. Отпусти девочку. Ты ее всю выпьешь, как меня».
Лара замолчала, вспоминая.
— Он аж затрясся весь, отпустил меня. А та женщина взяла меня за руку, молча вывела из квартиры в подъезд и закрыла дверь. Я слышала, как щелкнул замок. И проснулась. И с тех пор… он меня не беспокоит. Ни во сне, ни наяву. Как будто его никогда и не было.
Мы молча сидели, допивая чай. В комнате было тихо и по-домашнему уютно. История, казалось, закончилась. Закончилась тем самым сном, который был больше чем сном.
С той женщиной. С его матерью. Которая сказала: «…как меня».
Мы больше не говорили о Глебе. Жизнь постепенно вошла в нормальную, студенческую колею. Мы готовились к сессии, ходили на пары, болтали по вечерам. Лариса хорошела на глазах, и в ней уже угадывалась та самая девушка с солнечной фотографии.
А Глеб исчез. Окончательно и бесповоротно.
Прошло полгода. Зима сдала позиции весне, а та — жаркому, душному лету. Лариса расцвела окончательно. Она не просто вернулась к тому состоянию, что было на фотографии — она стала взрослее, мудрее, в ее глазах появилась глубина, которой раньше не было. Она сдала хвосты, подтянула учебу и даже начала встречаться с симпатичным и абсолютно нормальным парнем с исторического факультета.
История с Глебом превратилась в страшную сказку, в байку, которую мы иногда вспоминали за чаем в нашей комнате, когда хотели пощекотать нервы. Ужас ушел, осталась лишь легкая тревожная дымка, призрак воспоминаний.
Как-то раз, разбирая стопку макулатуры для сдачи перед отъездом на каникулы, я наткнулась на старую университетскую газету. Мое внимание привлекло крошечное объявление в углу, в рубрике «Недвижимость».
«Продается 1-комн. кв-ра в ц. р-не города, ул. Гагарина, д. 8, кв. 24. Срочно. Низкая цена».
Сердце на секунду замерло. Адрес был тот самый. Его адрес. Цена и правда была смешной, почти бросовой.
Любопытство — страшная сила. Оно грызло меня несколько дней, как назойливый комар. В конце концов, я набрала номер риелтора, представившись потенциальным покупателем от имени своей «тети».
Квартира оказалась пустой. Совершенно, абсолютно пустой. Ни ковра на полу, ни занавесок на окнах, ни старого холодильника на кухне. Только голые стены, чистовой пол и идеальная, звенящая тишина. И холод. Невероятный холод, который пробирал до костей, несмотря на летний зной за окном.
— Отличная квартира, — щебетала бойкая женщина-риелтор. — Хозяин срочно уехал, продает по доверенности. Вложений не требует.
Я медленно прошлась по комнатам, стараясь не выдавать своего волнения. Воздух был тяжелым, густым, будто в нем навсегда застыли крики и шепоты. В гостиной, у того самого окна, в которое я когда-то видела силуэты, на подоконнике лежала одинокая, засохшая до угольного цвета роза. Всего один лепесток. Риелтор, похоже, не замечала его.
— А почему такая низкая цена? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И… что с прежним хозяином? Молодой человек, вроде?
Женщина на секунду смутилась, понизив голос.
— Честно? Квартира с историей. Говорят, мать хозяина тут умерла… ну, от странной болезни. Совсем истощенная была. А он… он после этого жил тут один. И тоже, по слухам, не особо здоровым был. Но это все сплетни, конечно! — она тут же натянула на лицо профессиональную улыбку. — Коммуналка оплачена, долгов нет.
Я кивнула и подошла к окну. За стеклом кипела летняя жизнь, но здесь, внутри, стоял мертвый, ледниковый холод. Я обернулась, чтобы задать еще вопрос, и мой взгляд скользнул по стеклу — оно было настолько чистым, что работало как слабое, замутненное зеркало.
И я увидела их.
Два силуэта. Мужской — худой, сгорбленный. И женский — высокая, статная фигура в платье с высокой прической. Они стояли рядом, недвижимые, как памятники. Женщина нежно, с бесконечной печалью, касалась его плеча, будто пытаясь утешить, удержать. Он стоял, опустив голову.
Я резко обернулась. Комната за моей спиной была пуста. Только риелтор с недоумением смотрела на меня.
— Что-то не так?
— Нет… нет, мне кажется, не подходит, — выдохнула я и почти бегом направилась к выходу, оставив женщину в полном недоумении.
Я больше никогда не возвращалась к тому дому. Мы с Ларисой благополучно окончили университет и разъехались по разным городам. Мы периодически перезваниваемся, делимся новостями о работе, семьях, но имя Глеба никогда больше не всплывало в наших разговорах. И я никогда не рассказывала ей о том, что видела в пустой квартире.
Иногда я думаю, что он нашел себе новую жертву. Что этот цикл бесконечной жажды и поглощения чужой жизни продолжился где-то в другом месте.
Но чаще мне кажется, что та женщина, его мать, наконец-то смогла его остановить. Смогла забрать его к себе. В тот холодный, тихий мир, откуда он черпал свою силу. Ведь она сказала тогда Ларисе: «Ты ее выпьешь, как меня». Она знала. Она прошла этот путь сама. И в итоге, явившись во сне, она спасла мою подругу. Возможно, чтобы искупить свою вину. Возможно, чтобы разорвать эту проклятую, унаследованную цепь.
Но кто знает наверняка? Самые страшные истории никогда не заканчиваются по-настоящему. Они просто тихо живут в стенах пустых квартир, в тени старых домов, в отражениях в окнах, дожидаясь, пока чье-то неосторожное любопытство или простая случайность снова не впустят их в этот мир.