КОЛОДЕЦ
Участие в конкурсе Вот это я попал!
Литературное сообщество «Леди, Заяц & К»
— Да не пил я! — Голос Павла Петровича сорвался на хрип. От обиды в горле встал ком, живот скрутило так, что аж дыхание перехватило. Ладони сами собой сжались в кулаки — будто мог отбиться от этой немой стены недоверия, что выросла между ним и Светкой.
— Алкаш! — Дверь захлопнулась с таким треском, что в висках отдалось. Дерматиновая обивка шлёпнула по косяку, словно плюнула ему вдогонку.
Он прижал ладонь к щели, почувствовал сквозняк — ледяной, как её голос за дверью:
— И пальто верни!.. — Пауза. Тише, уже надтреснуто: — Хорошее... тёплое взяла...
Сердце провалилось куда-то в ботинки. Вот так всегда. Всё хорошее уходило. Как Мишка.
Лестница. Каждая ступенька — как пинок под дых. «Может, в колодец?» — мелькнуло автоматически, и сразу вспомнилось:
Тьма. Лёд. Крики.
— Хватит... — прошептал он. Дверь подъезда скрипнула, будто простонала.
Мартовский ветер впился в лицо колючими когтями, вырвал седые пряди. Потрёпанная куртка — как его жизнь — не спасала. Но холода он не чувствовал.
Внутри уже ничего не осталось.
Светка права. Он шёл, а в голове стучало: «Алкаш». «Пропащий». «Отец погибшего пацана».
Как она могла верить, если даже он сам себе не верил?
Как? Почему именно его Мишка?
За что?
Саплёвские явились не просто «помахаться». Арматуры сверкали под фонарями как клыки. Ребята с «Пятнадцатого квартала» щёлкали битами — специально обмотанными в рубероид. Кто-то уже доставал обрезки труб — видно было, пришли не переговоры вести.
— Один урод нож достал, — сдавленно рассказывал потом парень по кличке Тихий. Он лучший друг Михи. Глаза бегали по асфальту. Павел Петрович ясно представил картину. Всё произошло за секунды:
Вспышка стали. Визг Витьки-киндяковского. Алая полоса на синей ветровке. Только тогда Мишка осознал — это не дворовый разбор. Это наказание за непокорность.
Киндяковские дрогнули. Даже Михаил, который первым лез в драки и смеялся над трусами, побежал вместе со всеми. Ноги несли сами — по обледенелому асфальту набережной, мимо ржавых гаражей, к чугунным перилам моста. У пролётов уже ждали. Чёрные пуховики, чёрные шапки-финки, чёрные взгляды.
— Беги! — кто-то закричал.
Но куда?
За спиной — саплёвские с заточками. Впереди — Свияга с апрельской шугой.
— А ваш Мишка... взял да прыгнул, — оправдывался потом Димка, закуривая дрожащими руками.
Павел Петрович сжал кулаки так, что суставы побелели. Глаза сами рисовали холст: Сын на парапете. Треск тонкого льда. Чёрная вода, затягивающая на дно.
— Порезы — ерунда, — пусто продолжал Тихий. — Витьку царапнули, куртки испортили...
Но Павел Петрович уже не слышал. В ушах — только вой ветра в пролётах моста. В глазах — последние пузыри на тёмной воде. Память била обрывками.
Девяностые. Дым. Крики. Самодельные ценники на коробках с гайками. Потом огонь — яркий, как её глаза, когда она орала:
— Пашка, сына нет! НЕТ!
— Дядь Паш... лёд треснул... — голос тощего Димки дрожал в воспоминаниях отца Миши, как в тот день, будто он снова стоял на том берегу.
Павел Петрович сжал руки так, что костяшки хрустнули.
— Вы что там делили? – спрашивал снова.
Тишина.
— Долбаный асфальт? — вдруг понял он. — КАКОГО ЧЁРТА ВЫ ТАМ ДЕЛАЛИ?!
Зазвенел металл в голосе старика.
Тихий вздрогнул – этот звук он помнил слишком хорошо. Таким же металлическим голосом Павел Петрович кричал тогда, на берегу, когда искали... тело.
— Да поехали к однокласснику! — вырвалось у Димы, и его пальцы вцепились в скамейку, будто пытаясь сдержать ярость. — Ну как было не ответить? Спрашивают, с какого района. Мишка мог бы... — Голос сорвался. — Но этот идиот Серый! — Кулак со стуком опустился на колено. — Возьми и ляпни, что мы с «Пятнадцатого квартала»! Капрала приплёл... Боже, какая глупость!
Тихий шмыгнул носом, сжимая сигарету в дрожащих пальцах:
— Они шапку с меня... сорвали... Тогда. Я не... — В горле встал ком. — Ударил одного... А потом их угрозы: «Явитесь, или родным ноги...» — Он резко затянулся. — Кто ж знал... что Мишка...
Тишина.
Павел Петрович рухнул на скамейку, ощущая, как подкашиваются ноги. Двадцать лет прошло, а в груди всё та же ледяная пустота. Он провёл ладонью по лицу — кожа грубая, потрескавшаяся, но внутри... Внутри он всё тот же беспомощный отец, который опоздал.
— Павел Петрович!
Голос заставил вздрогнуть. Перед ним стоял незнакомый мужчина в кашемировом пальто, но глаза... Эти глаза он узнал сразу.
— Дима? — голос Павла прозвучал хрипло. — Тихий?
Тот неестественно рассмеялся, поправляя дорогие часы:
— Давно меня так не звали. А вы... — Взгляд скользнул по морщинам, седым вискам. — Вы совсем не изменились. Как ваши дела?
Горькая усмешка исказила лицо Павла. Семьдесят пять лет. А он до сих пор видит тот берег, тот лёд...
Сигаретный дым заклубился между ними, как призрак прошлого.
— Вчера... — внезапно начал Павел, — я в колодец провалился.
Зажигалка выскользнула из пальцев Димы.
— Как?!
— Шёл... Вспоминал Мишку... — Губы задрожали. — Так тоскливо, хоть волком вой. И вдруг... — Он сжал веки, снова ощущая тот ужас свободного падения. — Провал. Тьма. Лёд в груди...
Тихий замер, видя, как слёзы катятся по щекам старика. Где-то в ответ воспоминаниям каркнула ворона.
Как тогда.
— А потом... тепло. Соломой пахнет... — Павел вздохнул, словно ощущал этот самый воздух. — Открываю глаза — поле, лето, яблони... — Резкий всхлип. — И он...
Дима наклонился вперёд, сигарета забыта. Пепел на кончике собрался в кривую сегментированную трубочку:
— Кто?
— И ещё спрашивает: «Что было бы, если б сейчас увидел Мишку?»
Слёзы текли свободно теперь, оставляя блестящие дорожки на иссохшей коже.
— Я... — Голос старика разбился на тысячи осколков. — Я даже не... Разве... разве такое...
Рука Тихого легла на его плечо — тёплая, живая. Они сидели так, пока солнце не коснулось крыш, окрашивая всё в тот самый кровавый цвет, что был тогда на льду.
— Николай. Имя врезалось в сознание, как нож в плоть. Он стоял передо мной, и его пиджак шелестел как осенние листья на могиле. — Идём. — Сказал. Его пальцы сжали моё запястье холоднее январской земли. — Здесь слишком много глаз.
Я обернулся. Улица замерла. Люди застыли в неестественных позах — куклы с пустыми глазницами. Моё пальто вдруг стало тяжёлым, как саван. Захотелось сбросить его.
Дом Николая дышал. Стены пульсировали кровавыми прожилками. Свет лизал лицо языками холодного пламени.
— Где я? — Шёпот разбился о стены, не оставив эха.
Николай раскрыл рот — чёрная бездна:
— Здесь никому не больно. Здесь все мёртвые.
Зеркало. Я вскрикнул. На меня смотрело молодое лицо. Гладкое. Целое. Ложное.
— Это... не я... — Пальцы впились в щёки, ища морщины, шрамы, правду.
Николай засмеялся — звук ломающихся костей.
— Ты уже выбрал.
За окном — ненастоящее небо. Нарисованное. Мёртвое.
Дмитрий вцепился мне в руку.
— Вы... видели его?
Пел Петрович кивнул:
Там была река. В зеркале
Он стоял спиной. Слишком высокий. Слишком взрослый. Слишком...
— Пап?
Голос. ЕГО голос.
Сердце разорвалось в груди. Я упал на колени, захлёбываясь воздухом, слезами, двадцатью годами боли.
— Миш...енька...
Он рядом. Здесь… Или нет… Это я оказался с ним возле проклятой реки. Его пальцы в моих волосах. Холодные. Мокрые. Как тот берег. Клетчатая рубашка расстёгнута и видно белую кожу.
— Я помню, — шёпот сына. — Лёд резал руки. Вода жгла лёгкие. Крики... становились... тише...
Я прижался лбом к его груди. Нет сердцебиения. Нет тепла. Нет дыхания. Только заметил на боку шрам — рваный, синий, как та полынья.
— Ты... тоже умер? — Глаза Мишки без дна. Без жизни. Моего мальчика уже нет.
Мурашки побежали как пауки по спине. Здесь пахнет землёй, гнилью. Этот мир пахнет одиночеством.
— Пап, я могу вернуться, — его губы не шевелятся.
Звук за спиной, как будто лёд трещит. Кровь стынет. Мир рушится.
Я протягиваю руку...
Впился пальцами в его плечи — такие знакомые, но чужие под рубашкой.
— Мишка... сынок... — голос сорвался в животный шёпот. — Это правда ты?
Его губы дрогнули. В глазах мелькнуло что-то — искра? Отблеск? Ложь?
— Пап... — он отстранился, и вдруг я увидел:
Капли воды на его висках. Иней на ресницах. Лёд, растущий из-под воротника.
— Ты же... — мои пальцы онемели, прилипли к его холодной коже. — Ты же говорил, можешь вернуться?
Река за его спиной вдруг вскипела чёрной водой.
— Я могу, — его голос раскололся на тысячи ледяных осколков. — Если...
Хруст.
Трещина поползла по его лицу. Сквозь неё на меня смотрела тьма.
— Если ты останешься вместо меня.
Вспомнил вдруг как ты, Дим всхлипывал у пустой скамейки. На льду — одна свежая полынья. Круглая. Как крышка колодца.
Миша ждал ответа.
– Не знаю… – вырвалось у меня хрипло, будто кто-то сжал горло руками. Воздух наполнился тяжестью, как перед грозой. – Но как мы можем уйти?! Глаза впились в сына.– Ты… правда он?
Сын усмехнулся – не смехом, с надломом, будто в его груди разрывалась струна.
– Опять не веришь?
Голос его резанул – горький, как пепел на языке. Как будто он уже кричал мне это сто раз, а я глушил его слова рассудком, иной раз страхом, иногда трусостью.
А теперь… Теперь во мне бурлило что-то нечеловеческое. Ужас, цепляющийся когтями за рёбра. Надежда, от которой сводило челюсти. И дикое, животное – «БОЖЕ, ДАЙ МНЕ ЭТО, ДАЙ!»
Чудес не бывает? Да к чёрту чудеса. Я уже мёртв. Мёртв с того дня, когда его тело так и не выловили из воды.
– Пошли домой, сынок…
Он кивнул. Но когда мы прошли полпути, мимо проклятого стога – немого свидетеля, молчаливого палача – он вдруг обернулся.
– Как уйти, пап?..
Голос его сорвался. Он стоял, сжимая кулаки, глядя не на деревню, а сквозь неё – туда, где остался его мир.
– Мама… Товарищ… – слова вязли в горле. – Я не могу просто…
Павел Петрович побледнел, как труп. Вцепился в Димину руку до хруста костей.
– Он сказал… ТЫ ЕГО ДРУГ. ТЫ ЖИВЁШЬ РЯДОМ.
Взгляд его полыхал. Безумием? Или единственной правдой, которую он наконец увидел?
– Я не сошёл с ума… С тех пор как увидел тебя… Я ЗНАЮ…
Дмитрий сжался, будто его ударили. Откинулся на скамью – не от усталости, а от тяжести.
– Раз в двенадцать лет… Колодец открывается.
Голос его стал острым, как лезвие.
– Он возвращает то, что украл. Или… забирает снова.
Пауза. Тишина, которая режет.
– Как вы ВЫБРАЛИСЬ?
Павел Петрович задохнулся.
– Миша сказал… «Уходи». Не стал уговаривать. Не смог. Потому что вдруг понял – он не принадлежит мне.
– Не совсем. – Тихий говорил в полголоса. – Разве можно… просто попросить вернуть всё? – добавил шёпотом. – Там, где он умер… там и я кончился. Братки Капрала… Выстрел в грудь…
Павел Петрович уронил лицо в ладони.
Тихий говорил что-то ещё – о времени, о правилах, о том, что этот мир «выплёвывает» тех, кто уже мёртв. Но слова его тонули, как камни в воде.
– Помню, стоял перед зеркалом в доме Николая. Стекло завибрировало и лопнуло. – Павел Петрович наморщил лоб. Вспоминал подробности. – Хозяин дома за спиной зашёлся в беззвучном смехе. Мишка передо мной, мои плоть и кровь. В последний раз прижал к груди это ледяное подобие сына и крикнул так, что зазвенели стёкла:
— ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ!
Тьма накрыла с головой.
Тишина. Покой.
Пустынный парк. Тихий ушёл. Павел Петрович медленно шёл по дорожке к ограде.
ДОМ. ПОЛНОЧЬ.
Дверь распахнулась – Света стояла, не дыша. Не спрашивала. ЗНАЛА. Он открыл крышку сковороды, наколол на вилку холодную котлету. Жевал без аппетита. Не чувствовал вкуса. В этот раз совершенно не хотелось напиться.
Спальня.
Жена притворялась, что читает. Он разглядывал её украдкой: седина, морщины, пустые флаконы из-под духов на тумбочке…
«Моя вина». Лёг не раздеваясь на кровать.
– Я был там… – выдохнул. – И это… не со мной.
Повернулся к стене. За окном – снег, липкий, как пальцы мертвеца, скребущиеся в стекло.
УТРО.
Солнце жгло глаза. Павел шёл по лугу, насвистывая старую песню – как будто ничего не случилось. «Я буду долго гнать велосипед, в глухих лугах его остановлю»…
Воздух обнял лёгкие, как первая любовь – сладкий, опьяняющий, без примеси боли. Грудь распахнулась навстречу ветру, будто сбросила невидимые кандалы, что годами глухо стягивали рёбра.
«Так вот оно как – дышать полной грудью...»
Теперь он знал.
Желание сбылось. Безоговорочно. Навсегда.
И не о чем жалеть.
Мишке незачем возвращаться в тот мир – выцветший, как старая фотография, где радость тонула в усталом полумраке, а смех звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.
А здесь... Здесь сын – живой, настоящий, с озорными искорками в глазах, точно как в то утро перед... Вон он! Бежит навстречу, спотыкаясь от смеха, размахивая рукой так беспечно, как только могут дети.
«Прости, Света...» – прошептало сердце.
«Может, когда-нибудь... ты тоже посмеешь заглянуть в эту бездну. Увидишь. Поверишь».
***
Тело нашли слишком быстро.
Как будто этот мир поспешил избавиться от лишнего свидетеля, вытолкнув его обратно – лишнего, чужого.
Новая крышка люка упала с металлическим воплем, навеки запечатав вход в колодец.
Света стояла неподвижно. Губы – белые, тонкие, как лезвие. Пальцы впились в потрёпанный ремешок сумки, будто это последняя нить, связывающая её с реальностью.
Толпа шушукалась, провожая носилки жадными взглядами.
И вдруг – солнечный зайчик проскользнул сквозь листву, осветив лицо мужчины в дорогом пальто.
Тихий.
Он взглянул на часы, резко качнул головой, выдернул телефон.
«Придётся тащиться к реке...»
Колодец молчал.
«Что с тобой стряслось, Павел Петрович?» – пронеслось в голове. – «Время вышло? Не успел?»
Но уже не важно. Отец нашёл сына. А сам Тихий... Усмехнулся криво.
«Пора. Ещё пара дней – и превращусь в древнего деда».
Время здесь текло как песок сквозь пальцы.
***
Год спустя.
Светлана бродила по Винновской роще. Боль притихла, но не ушла – затаилась, как раненый зверь. Одиночество звенело в ушах глухим эхом.
Подруги – канули в Лету. Фотографии – пожелтели, как осенние листья. Видеокассеты – застыли под пыльным саваном. Телевизор бубнил пустые слова, работа забивала дыры в душе.
Но сегодня...
Сегодня что-то вело её сюда. К колодцу.
Свет жёлтых фонарей отбрасывал длинные тени, цепляющиеся за подол юбки. Холодок пробежал по спине. «Здесь... Именно здесь... Паша…»
Она присела, скрипя коленями, коснулась крышки. Металл обжёг пальцы ледяным поцелуем. «Ты... счастлив там?»
Шорох. За спиной. Светлана застыла, вцепившись в сумку. Шаги. Ближе. Ближе. И вдруг – страх растворился. Из-под крышки люка хлынул свет – тёплый, янтарный, как детский смех.
Он пульсировал в такт сердцу, манил, зовя за собой.
Светлана отпрянула, обернулась и увидела его. Парня. Улыбающегося. Родного.
– До Свияги... только на такси, – прошептал он. – Этот путь... закрыт.
Голос звучал как эхо из забытого сна.
Светлана всматривалась в его лицо, ища подвох, но… Глаза. Ямочка. Улыбка.
– Кто... вы? – выдохнула она.
Он шагнул вперёд, протягивая руку.
– Мама... Я так скучал.
Пояснения:
Сапля - криминальная группировка в Ульяновске в девяностых. Говорят, существует до сих пор.