О неких неведомых силах, служителях еще более значительной силы. А также о приключениях монашка, монашка поневоле и девушки...
Пролог
Он явился из горного тумана, залитого осенним огнем, – старый келарь Гильберто, чья дорога к Богу давно и прочно пролегала через винный погребок. Он шел, бормоча молитвы и сплевывая горьковатую слюну с привкусом полыни, и вдруг споткнулся о тело.
В жухлых зарослях горечавки, на ковре из уснувших до весны цветов, беспомощно барахталось тельце. Ребенок. Дивной, неземной красоты. Кожа – белизны альпийских снегов, черные кудри и синие-синие глаза, словно вылитые из кусочка итальянского неба.
Рядом, раскинув руки, будто пытаясь обнять небо, которое ее предало, лежала мертвая женщина. Черноволосая, прекрасная даже в смерти. Ее ноги были обагрены кровью, а на теле тлел диковинный наряд – платье из тончайшего шелка, словно сотканное из весенней листвы и ярких цветов пышного мая. Она бежала от кого-то. Или к кому-то. И не добежала.
Легенды тех мест шептались о народце, что живет в горе – не ангелы и не бесы, а восхитительной красоты колдуны, не от мира сего. Гильберто, человек Божий, в сказки не верил. Но в тот день его разум смутился. Инстинкт, древний и глухой, велел ему молчать.
Он похоронил женщину в безымянной могиле, а младенца принес в монастырь. Назвали мальчика Франческо.
И никто тогда не знал, что в стены обители, пахнущей ладаном и влажным камнем, принесли не ребенка, а семя грядущей бури.
Глава 1
Мальчик рос тихим и странным. Гибким, как молодой кипарис, он тянулся ввысь, обгоняя сверстников. Его красота была пугающей – слишком белая кожа, слишком синие глаза, слишком осмысленный, недетский взгляд. А на солнце его кожа покрывалась багровыми пятнами, придавая ему жуткий, пугающий вид.
Братия сторонилась его, как залетевшей в курятник яркой, ядовитой птицы. Лишь старый келарь Гильберто, нашедший его, души в нем не чаял, хоть мальчик и отвечал на его неуклюжую любовь сдержанной холодностью.
У Франческо оказался восхитительный голос, и его взяли в хор. И вся братия, даже те, кто его опасался, заслушивалась его пением. Вскоре им заинтересовался сам настоятель, падре Лоренцо.
Исповеди у настоятеля были странными. Франческо выходил из его кельи растерянным, бледным и еще более несчастным, чем обычно. Однажды Гильберто, сердце которого все больше сжималось от тревоги, застал его в саду, плачущим в узкой щели между грядкой с бобами и каменной стеной.
– Что случилось, Чессо? – ласково назвал он его уличным именем. – Доволен ли тобою настоятель? О чем ты плачешь?
Франческо печально взглянул на него, запоздало вытирая рукавом глаза. – Он никогда не бывает доволен. И всегда наказывает меня. – Но за что же? – За уныние, говорит. За то, что я никогда не улыбаюсь. Но престранный он выбрал способ вызывать у меня улыбку.
Тут, противореча своим словам, Франческо улыбнулся. Улыбнулся так жутко, что мурашки побежали по спине старого келаря. – И какой же способ? – Зачем тебе? – мальчик глянул исподлобья. – Я не смогу подобрать слова. Все они окажутся неправильными. Ты завтра же погубишь себя, потому что поймешь меня дурно.
Вдруг его горячность исчезла, сменившись обычной прохладной насмешливостью. – Со мной все в порядке, брат Гильберто. Давай я лучше спою тебе песенку. Слов ты не поймешь, но узнаешь, что со мной все хорошо.
Он подвел старика к скамье у стены, усадил и запел. Язык был незнакомым, мелодичным, будто птичьи трели смешивались со звоном горного ручья. Гильберто не понимал ни слова, но нутром чувствовал – мальчик поет о холодных горах в жемчужных снегах, о вечном одиночестве и о том, что способен нести лишь боль, ибо не от мира сего. Сердце келаря болезненно сжалось.
– Тсс… Я не буду больше, возлюбленный брат мой, – по-взрослому озабоченно произнес Франческо.
И, прошептав что-то на том же языке, он провел узкой ладонью по груди келаря. Боль тут же отпустила.
– Пресвятая Дева! Да откуда ты такой язык выучил?! Дьяволенок…
Но последнее слово он произнес не с отвращением, а с затаенным, святотатственным восхищением, смешанным с ужасом. Он не отпрянул, а смотрел на мальчика с тревожной заботливостью – так глупая птица взирает на кукушонка, не замечая, что ее собственные дети выброшены из гнезда.
Франческо ничего не ответил, только прижался к старику, будто и впрямь был обычным ребенком, желавшим ласки. Гильберто обнял его, неуклюже, но от всей души.
А к ночи он напился вина, вспоминая, как нашел мальчика, и гадая, откуда тот может знать, что рожден ведьмой от злых духов. Он пил для успокоения, потом для храбрости. Под утро ему стало так дурно, что почудилось – проваливается в преисподнюю. Он пытался крикнуть, но уста не размыкались. Последним усилием воли он выкрикнул имя найденыша.
Тогда одна из круживших в глазах черных птиц приблизилась и ткнула его клювом, обжигающим как солнечный луч. И Гильберто исчез, испытав неизъяснимый восторг в момент своего конца.
Назавтра его нашли мертвым.
А в это самое утро, после похорон старого келаря, в обители появился новый послушник. Его привезли из знатного рода Валлерана – младшего отпрыска, которого братья поспешили сдать в монастырь, чтобы замять старые грехи семьи.
Юноша был белокурым, подвижным, с глазами цвета весенней листвы. Он стоял среди других монашков, и на его тонком лице играла улыбка, будто луч света проник с ним в сумрачные стены обители.
Две пары глаз следили за новичком с настороженностью, а не с восхищением. Глаза настоятеля Лоренцо и глаза брата Джеромо.
И когда солнце поднялось выше, их самые зловещие подозрения оправдались: ангельски красивый Риччардо изменился. Его белая кожа покрылась веснушками, глаза приобрели зеленоватый оттенок, а волосы вспыхнули рыжинкой, как лисья шкурка. Он стал похож не на ангела, а на резвого лесного лисенка.
Падре Лоренцо холодно заметил: – Я посмотрю, будет ли он также весел через неделю.
А брат Армандо, наблюдая за тем, как работавшие рядом с Риччардо молодые монахи заметно повеселели, заявил: – Я займусь им.
Но его планам не суждено было сбыться. Вскоре обоих мальчиков – и Франческо, и Риччардо – ждало испытание куда более страшное, чем монастырские наказания. Их отправили в заброшенный скит присматривать за больными, бежавшими от чумы.
И никто не знал, что на самом деле падре Лоренцо отправлял их не на верную смерть, а навстречу их истинной судьбе. Навстречу тайне, что пряталась в горах. Навстречу самим себе.