В октябре 2025 года выходит переиздание романа Стивена Кинга «Жребий». приуроченная к 50-летию книги. Издание будет включать в себя новое предисловие, написанное Джо Хиллом, известным писателем и сыном Стивена Кинга. Сокращённая версия опубликована 12 сентября на сайте The New York Times
Никто бы так не сделал сейчас.
Это был 1979 год. Мне было 7 лет. И по телевизору показывали «Жребий».
С тех пор сняли больше сорока фильмов по романам моего отца, а также множество телешоу, мини-сериалов и телефильмов, но в 1979-м никакой «кинематографической вселенной Стивена Кинга» никто представить не мог. Тогда был всего один фильм — хит Брайана Де Пальмы по его первому роману «Кэрри». И, конечно, мои родители были в восторге от того, что произведения отца снова выходят на экран. Наверняка это казалось почти невероятным: в начале десятилетия мама стояла за прилавком в Dunkin’ Donuts, отбиваясь от назойливых клиентов, а отец мучился на ночных сменах в прачечной. Их первая машина вспыхнула и сгорела на следующий день после покупки, когда они попытались завести двигатель. Трудно было поверить, что всё это происходит на самом деле: не только успешные книги и головокружительный доход, но и киностудии, и звёзды, играющие в экранизациях произведений отца.
В ту эпоху, когда было всего три телеканала, вполне разумно было ожидать, что фильм посмотрят несколько миллионов человек (точных цифр я так и не нашёл, но консервативная оценка — около 25 миллионов зрителей). Как мои родители могли не радоваться? Как могли не захотеть разделить этот восторг со всей семьёй? Включая детей!
Не вините их. Это были семидесятые. Мы тогда и ремни безопасности не пристёгивали, а отец иной раз допивал банку пива за рулём и тут же выбрасывал её в окно. Прошлое — это более странное место, чем самая далёкая страна.
Так что я тоже сел смотреть «Жребий» и после этого больше не спал до лета 1980 года, примерно.
Дело было в мальчике. В этом ужасном мальчике, парящем у окна. Я знаю, что не один такой — страх перед этим образом стал почти поколенческой травмой.
Около десяти летнему мальчику Дэнни Глику среди ночи вдруг стало не по себе. День у него и без того выдался тяжёлый: его младший брат, Ральфи, пропал в городском лесу — то ли заблудился, то ли его похитили. Дэнни, сонный и растерянный, смотрит в окно — и в замедленном, сновидческом движении видит, как Ральфи выплывает из тумана и зависает по ту сторону стекла. Он будто плывёт в жидкой тьме, а глаза у него сверкают ртутным серебром. И он начинает царапать стекло. Царапает, как кот, выпрашивающий впустить его. Улыбается глупо и жадно, с оскалом, из которого торчат звериные клыки.
Я знаю, что не кричал. Бывает страх, который уносит тебя дальше крика, в то место, где уже трудно дышать. Думаю, родители даже не поняли, что ужас пронзил меня насквозь, как серебряная игла, пригвоздив к дивану. Я знал, что Ральфи Глик будет ждать у моего окна той же ночью. И я оказался прав. Он приходил каждую ночь, пока родители не отвели меня на «Империю наносит ответный удар» в следующем году. Только тогда я смог покинуть «Жребий» и перебраться в более безопасный Облачный Город Ландо Калриссиана. Я никогда не боялся Дарта Вейдера. Сам Вейдер сосал бы палец и звал маму, если бы Ральфи Глик постучал к нему в окно.
Даже теперь отец иногда жалуется, как трудно было уложить меня спать в детстве. Если он в настроении найти виноватого, то мог бы спросить себя, почему не написал милую книжку про говорящих кроликов. (Хотя примерно в том же возрасте я посмотрел «Обитателей Холмов» — и это тоже не было успокаивающим зрелищем.)
В то время мы жили в Бриджтоне, штат Мэн, и иногда отец брал меня гулять, держа за руку. Мы проходили мимо заброшенной часовни, где окна со стеклянными витражами были заколочены досками. Краска облезла, ступени у входа сгнили, а с карнизов каркали вороны. Я крепче сжимал руку отца, когда мы проходили мимо.
Я кивал серьёзно и шептал: «Там „Жребий“».
«Жребий» вернулся на телевидение в 2004 году в виде высоко оценённого ремейка с блестящим актёрским составом: Роб Лоу, Андре Брауэр, Дональд Сазерленд и Джеймс Кромвелл; а затем был экранизирован вновь — в энергичной, верной оригиналу и лихорадочно страшной версии 2024 года, снятой Гэри Доберманом. (Был ещё и кино-сиквел оригинального мини-сериала 1979 года, «Возвращение в Жребий». Совет отца насчёт этого фильма: «Не надо».)
И всё это приводит к очевидному вопросу: что вдохновляло кинематографистов снова и снова вкладывать такие деньги в этот проект?
Ответ — в романе, обладающем сдержанной мощью и ясным, точным, неброским письмом — беспощадном погружении в бездонный кошмар. В обширном, тщательно написанном портрете умирающей деревушки штата Мэн в книге ощущается масштаб и глубина, сравнимые с «Нашим городком» Торнтона Уайлдера. В её основе лежит архитектура «Дракулы» Брэма Стокера: старый учитель Мэтт Бёрк выступает в роли Ван Хельсинга, Сьюзен Нортон — в роли Мины, Джимми Коди — доктора Сьюарда, а Бен Мирс — более сильного, уравновешенного и интеллектуального Харкера. Позднее в романе король-вампир Барлоу даже пишет своим преследователям издевательское письмо, почти так же, как это делает Дракула в последней трети книги Стокера. И, как и граф, Барлоу большую часть времени скрыт, нападая из самых тёмных теней. В этом отношении «Жребий» перекликается и с другим самым страшным хитом 1975 года — «Челюстями» Стивена Спилберга, где зрителей больше всего пугал именно тот факт, что акулу почти не показывали.
Но, пожалуй, больше всего книга обязана Джону Д. Макдональду — автору триллеров, которого мой отец всегда ставил превыше всех. В «Жребии», всего лишь втором опубликованном романе, ощущается, что писатель ещё не до конца нашёл собственный зрелый голос. Полностью он проявится лишь в следующей книге — «Сияние». Здесь же (как и в двух других ранних вещах — «Дорожные Работы» и давно вышедшем из печати романе «Ярость») он выбирает тональность, созвучную интонации Макдональда, с его любовью к «философствованию на заднем крыльце». Герои Кинга, как и у Джона Ди, не довольствуются тем, чтобы просто действовать. Им нужно понимать: друг друга, самих себя, прошлое, обстоятельства, в которых они оказались, природу зла. И их любопытство не ограничивается этим — книга наполнена случайными размышлениями о духе времени, опасностях Америки конца XX века, о том, что значит быть женщиной в новую эпоху свободы. Размышления героев отражают и мысли моего отца. Когда этот роман вышел в 1975 году, триллер ещё мог позволить себе сделать паузу, чтобы исследовать интересы автора — будь то политика, любовь, секс, экология или богословие. А вот в 2025-м мы уже знаем: останавливаться и размышлять — это почти вредно, а издатели стараются не допускать, чтобы в развлекательное произведение просочилась хоть капля идей. Книги стоят дороже, а предлагают меньше, чем раньше. Как это назвать? Не «шринкфляция». Может, «умственная инфляция».
Эффект этого голоса — в создании повествовательной музыки, которая идеально совпадает с ритмом сюжета. В финальной части романа чередуются сцены ужаса в Иерусалимовом Уделе после наступления темноты и облегчение дневных часов — короткого времени, когда можно перевести дух, составить новый план и подготовить защиту. Точно так же проза качается между жёсткими, без обиняков описанными сценами опасности и более задумчивыми пассажами — своеобразным внутренним дневным светом. Язык и действие соединены в совершенной гармонии, как молоток и осиновый кол.
Пятьдесят лет спустя после первой публикации («Даблдэй» выпустило всего 20 000 экземпляров в твёрдом переплёте, полагая, видимо, что «Кэрри» был случайным успехом), я не думаю, что перехвалю своего отца, если скажу: «Жребий» — одна из четырёх самых влиятельных историй о вампирах за всё время. Только «Дракула», «Интервью с вампиром» Энн Райс и (простите, недоброжелатели) «Сумерки» Стефани Майер так глубоко вонзились в массовое воображение. Мастерство, возможно, многое объясняет в его успехе: знаменитое смешение Уайлдера, Стокера и Макдональда; точное воссоздание жизни в маленьком городке штата Мэн середины 70-х; умелая работа с огромным количеством персонажей; крепкий каркас сюжета (хотя я и ненавижу это слово — отец часто говорит, что он не доверяет сюжету, только истории; и нет, это не одно и то же). Но всё это — всё, что мы уже перечислили, — не до конца объясняет, почему «Жребий» остался в памяти, не отвечает на вопрос, почему его до сих пор читают.
У меня есть собственное мнение. Принимайте его как есть — просто размышления одного человека, не более весомые, чем у любого другого. Я думаю, истории ужасов, обладающие настоящей долговечностью, живут по тем же причинам, что и истории детского чуда, которые не теряют популярности десятилетиями. «Лев, колдунья и платяной шкаф» находит новых читателей в каждом поколении по той же причине, что и «Жребий». Отель «Оверлук» и страна Оз имеют куда больше общего, чем можно подумать на первый взгляд.
Люди верят — хотят верить — в моральную вселенную, во вселенную, которая подтверждает существование человеческой души, вещи бесценной, которую можно обрести или потерять. Если такой возвышенной морали во вселенной нет на самом деле (я думаю, что есть; Ричард Докинз считает, что нет; вы сделаете свой вывод сами), то мы ищем её в вымышленных историях. Мы не хотим убегать из «Жребия». Мы хотим там жить. Зло вторгается в каждую жизнь; как же отрадно было бы, если бы оно имело (не)человеческий облик и его можно было бы вытащить из гроба на солнечный свет, чтобы оно умирало, крича и горя в огне. СПИД, СВДС, загрязнение, глобальное потепление, наркотики: быть человеком значит сталкиваться с огромными, страшными силами без лица, с которыми невозможно сражаться буквально, рука об руку, кол в сердце. Это нас не устраивает. Пусть будет зло, жестокость, подлость — но пусть у них будет смысл. Если уж мы в этой битве, то хотим знать, что где-то есть враг, а не просто невезение и безличные исторические жернова. И более того: стоит лишь дать злу лицо и клыки, наделить его волей — становится возможным представить силу, которая будет противостоять ему, свет, способный рассеять тьму.
В самой важной сцене романа отец Дональд Каллахан сталкивается лицом к лицу с клыкастым чудовищем и поднимает крест, чтобы удержать его на расстоянии: «Крест, казалось, гудел закованным пламенем, и его сила текла вверх по руке, пока мышцы не напряглись и не задрожали». Символ веры Каллахана подключается к какой-то грубой, огромной силе, более древней, чем первые записи иудаистско-христианского учения: всепоглощающей, первозданной правоте, куда большей, чем жаждущая первозданная неправота Барлоу. Каллахан мог бы победить вампира прямо там, если бы только больше верил в собственную веру. Но он принимает крест за источник силы — всё равно что перепутать громоотвод с молнией — и вскоре Барлоу берёт верх. Позднее Бен Мирс встречается с вампиром один на один и отражает его, скрестив два деревянных шпателя для языка, перевязанных медицинским скотчем. Полностью доверившись вечной, безграничной силе, стоящей за символом, он справляется куда лучше.
Атрибутика здесь христианская, но действующие силы не укладываются в рамки какой-либо одной веры. Однажды осенью в Иерусалимовом Уделе сталкиваются две могучие стихии, как ледяной холодный фронт, врезающийся в тёплый фронт высокого давления и порождающий катастрофический шторм. Армии собираются сражаться по обе стороны (как легионы, выстраивающиеся за Асланом или Белой Колдуньей в Нарнии). Ставки выше некуда: несколько сотен человеческих душ, которые легко могут символизировать весь мир в миниатюре. История абсолютно взрослая, но двигатель под капотом — это самые древние сказки, которые мы слышим в детстве и носим в себе всю жизнь; это нарративы, формирующие нашу веру в мир под миром, в моральную шахматную доску, на которой нам всем предстоит играть (и отказников здесь не бывает).
Я иногда размышляю об этом отвратительном клише, столь любимом добродушными тётушками: «Всё происходит не просто так». Попробуйте сказать это человеку, потерявшему восемнадцатимесячного ребёнка из-за опухоли мозга, — посмотрите, как оно прозвучит. И всё же эта заезженная истина, которая вовсе не истина, всего лишь в полушаге от того, что мы всё-таки подозреваем: возможно, не всё происходит по причине, но всё имеет значение. Космос пронизан смыслом. Так же и жизнь — любая, даже самая короткая.
В твоей крови звучит цель. Как думаешь, почему вампиру она кажется такой сладкой?