Хорошие виды на урожай сулило лето одна тысяча девятьсот четырнадцатого года от Рождества Христова. Озимые хлеба к началу августа вполне уродились колосом, ещё чуть дозреть, налиться золотом и коси мужик. Яровые тоже крестьянскую душу радовали - не побило б только, упаси Бог, градом. Будут, по всему, люди и с пшеном, и с овсом. Так и прёт всё на полях, в садах и огородах. Одним словом - вёдро дорогой не слишком частой гостьей явилось.
Вот и в семье Игната Ильича Миронова светлой радостью плодоносное лето в душах гуляет. Нет места унынию, хоть и не минули семью горе и утраты: в голодном двенадцатом отошел в мир иной старый дед Илья, зимой похоронили Ульяну Силантьевну и опять овдовел глава семьи. Как родную оплакивали свекровь Клавдия с Евдокией, горевали и братья Яков с Василием по мачехе, кою они, по её сердечности, почитали за мать. У Якова-то с Клавдией была ещё особая причина вспоминать Ульяну Силантьевну добрым словом, ставить свечки за упокой её души и вписывать в поминальный список - ведь, кабы не её знахарство и умелый уход, не выжили б их двойняшки Егорка с Лизкой, когда три года тому назад напала на них на обоих злая хворь. Однако, не только потери пришлось пережить родне - случалось и пополнение семейства: Евдокия, после своего с Василием первенца - Аннушки, родила ещё Ксюшу, а через два года Никиту. Нынче после обеда за общим столом, решила Дуня, покуда в секрете от всех, уведомить мужа, что забеременела в четвёртый раз.
- Подь сюда, чо скажу тебе. - Зайдя в спаленку, позвала она тихонько за собой Василия, поманив пальцем.
- Чего таисся-то? Чего случилось, Дуняша?
- Да вот случилось, Васенька. Понесла я опять, по всему, должно быть. - Произнесла Евдокия эти слова так, как будто винилась в чём-то перед мужем.
- Отчего ж будто печалуешься даже?
- Да, ведь как же, ведь четвёртое дитя-то уже будет!
- Ну и хорошо, люба моя. Чем больше, тем лучше! - Сказал Василий, как отрезал, обнял свою Дуню и крепко поцеловал.
В два часа пополудни неожиданно и непонятно с колокольни Храма Живоначальной Троицы в Больших Озёрках раздался звон, но не один из привычных звонов, кои зовут на молитву, разливают в душах свет и благодать, не благовест понёс в людской мир большой колокол, а набатным частым звоном тревогу и смятение вселял в православных людей, призывая на большой народный сход у Храма Божия.
С похолодевшими от недобрых предчувствий сердцами заспешили люди на церковную площадь. «Ужель опять холерный, иль тифозный мор грядёт, не приведи Господи!» - Думал каждый про себя. Пришли по набатному призыву и Мироновы: Яков с женой Клавдией и своими детьми Егором и Лизаветой, Василий со своей старшенькой дочкой Аннушкой. Поодаль от них Аннушка приметила зорким взглядом своего крёстного - старшего из трёх братьев Кузьму Игнатьевича.
- Папа, а вон там крёстный мой стоит.
Василий, всматриваясь в стоящих на высоком церковном крыльце, не сразу обратил внимание на обращенные к нему слова дочери.
- Ты чего-то сказала, дочка?
- Я говорю крёстный мой тут тоже.
- А-а-а, хорошо, потом подойдём поздоровкаемся. - сказал Василий Игнатьевич и сызнова сосредоточил взор на крыльце.
А там было, кому привлечь внимание сельского схода. В самом центре стояли в полном священническом облачении, но не в светлом праздничном, а в скорбном настоятель Храма протоиерей Отец Никодим с иереем Отцом Епифанием, пехотный подполковник, волостной урядник полицейской стражи в окружении трёх полицейских десятских, незнакомый Василию, господин в штатском, староста Озёрской крестьянской общины, известный всем Евстигней Иванович Поздняков. Поодаль от крыльца с обеих его сторон несколько нижних полицейских чинов и отделение вооруженных винтовками солдат. Ещё бросались в глаза большие красные с двуглавым гербом листки, наклеенные на церковную стену, на коих угадывался напечатанный чёрным шрифтом текст. Набат всё ещё наполнял воздух волнами тревожного призыва. Люди всё ещё продолжали подходить и здесь уже толпились не меньше половины всех озёрских, да и из соседних ближайших деревень за три часа, пока басовито говорил язык набатного колокола, съехалось немало народа, а вереницы их повозок чаще в одну лошадь, изредка - пароконные стояли вдоль заборов по краям церковной площади.
Наконец смолк набатный звон, и над многолюдной взволнованной толпой простёрла свои невидимые крылья не благостная, а напряженная гнетущая тишина. У края крыльца, подавшись на шаг вперёд, встал Евстигней Иванович, снял картуз, прикрыв рот рукой, прокашлялся и обратился к миру: «Люди добрые, народ православный, пришла в наш общий дом беда бедучая, лихо чёрное - большая война постучалась в наши ворота. Кто пошел на нас войной и почему скажет вам Товарищ Председателя Плавского земского собрания его превосходительство господин Суздальцев». Из начальственной группы выдвинулся тот самый незнакомый господин в штатском. Был он росту невысокого, упитанный телом, в добротном костюме - тройке с золотой часовой цепкой, петелькой висящей под жилетным карманом, в шляпе, с тростью в правой руке, с гладко выбритом, как будто припухшим, лицом, на котором выделялись маленькие тёмные усики и клочок тёмных же волос с претензией на бородку. Он обнажил голову с коротко остриженными волосами и громко неожиданно высоким, почти женским голосом воскликнул: «Уважаемые селяне, соотечественники, австрийская империя подло вторглась в пределы Сербии. Сербы наши единокровные единоверные братья. Будучи верным своим союзническим в отношении Сербии обязательствам Божией милостью император и самодержец Всероссийский Николай Второй потребовал от Вены прекратить бесчинства, а также обратился к Кайзеру Германии Вильгельму с убедительной просьбой об увещевании его союзника - Австро-Венгрии. Однако миротворческие усилия нашего императора оказались тщетны, а обоснованные со стороны России приуготовления к возможному военному столкновению были признаны германским императором недопустимо дерзостными и достаточными для объявления нашему отечеству войны. Посему Указом его Императорского Величества объявлена всеобщая мобилизация, согласно коей подлежат призыву в Российскую Императорскую Армию годные к воинской службе подданные мужского пола от двадцати до сорока пяти лет от роду. Указ его величества напечатан вот на этих красных листках. Не сомневаюсь - каждый призванный в Армию с честью и достоинством будет исполнять свой воинский долг и с радостью встанет на защиту веры, царя, и отечества».
Народ, придавленный ошеломительным сообщением, всё ещё продолжал воцарившееся молчание, но через мгновение-другое церковную площадь пронзил в разных местах женский разноголосый плач с подвываньем и причетом, как на похоронах. Слово взял снова староста Поздняков: «Православные, теперича послухайте господина урядника». Полицейский чин, имя коего было известно гораздо хуже его пышных усов, переходящих в густые вьющиеся бакенбарды при полном форменном параде с наганом в кожаной кобуре на поясе и саблей в ножнах сбоку сделал два шага вперёд и густым басовитым гласом призвал собравшихся к законопослушанию, надлежащим поспешным сборам в нынешний и последующий день с явкой мобилизуемых послезавтра в пятницу к восьми часам утра на сборный пункт.
- Довожу до сведения жителей села Большие Озёрки, а также деревень волостного подчинения, - продолжал местный полицейский начальник - что сборный пункт учреждён при усадьбе сельского старосты господина Позднякова. Списки подлежащих мобилизации крестьян у полиции имеются. Всякий не явившийся вовремя на сборный пункт будет подозреваться в умышлении к дезертирству с дальнейшим преследованием по закону Российской империи.
Многим на этом крестьянском сходе слова урядника о дезертирских настроениях показались сказанными не ко времени и очень даже обидными. В толпе послышался ропот. Вдруг снова троекратно звонарь ударил в набатный колокол и к мирянам обратился со своим пастырским словом Отец Никодим.
- Чада мои возлюбленные, приимте мое благословение на предстоящий вам ратный путь. С честью исполняйте свой долг в рядах христолюбивого российского воинства. Не щадите своей крови и живота своего в борении с богопротивными супостатами, а мы - слуги Божии неустанно будем возносить наши молитвы ко Господу нашему Иисусу Христу и заступнице святой Руси к царице небесной Матери Божией пресвятой деве Марии о даровании победы российскому православному Государю и воздаянии райских кущей павшим на поле брани.
В завершение своих слов протоиерей низко поклонился и стал серебряным державным крестом со святым распятием осенять народ крестным знамением, троекратно совершив его, протяжно произнося молитвенные слова: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь!» После пастырского благословения с колокольни вновь однократно прокатился рокот главного колокола. Люди перекрестились, поклонились Дому Господню и молча стали расходиться: озёрские по своим домам, приехавшие к своим повозкам.
Братья Мироновы, поторапливая детей, нагнали своего старшего Кузьму, остановились, обнялись, расцеловались. Кузьма с особой нежностью прижал к груди крестницу.
- Здравствуй Анютка, здравствуй моя крестница, здравствуй моя золотая!
- Здравствуй крёстный!
- Вот ты какая. Растёшь прям не по дням, а по часам. Скоро невестой станешь! Ой, а слёзки-то на глазах. Ну, чего ты? Держись, ничего ещё страшного не произошло. Все живы, здоровы. А Бог даст - всё обойдётся. - Кузьма утёр шершавой заскорузлой ладонью слёзки у крестницы и еще раз поцеловал её в лоб.
- Да, вот такие дела… Как там батя-то. Ведь давненько к вам не заглядывал.
- Ничо - на ногах покуда, слава Богу. А у тебя-то дома всё ли в порядке? - Спросили старшего младшие.
- Да всё покуда ничо. Кирюшка мой тольки дюже прихворал - лежит вот в жару… Да, братишки…Вон оно, как выходит-то! Война проклятая, однако!
- Вот так, брат - война, стало быть.
- Ну, коли так, то на сборном пункте увидимся. Батя, поди, тоже придёт попрощаться.
- Ну а как же, беспременно все придут.
- Ладно, прощевайте, покуда. Вот уж мой проулок. - Второпях, несколько даже суетно Кузьма приобнял родню и, свернув в проулок, поспешил к своему дому.
- Будь здоров, Кузьма! Племяннику скажи, мол, дядя Яков с Дядей Васей приказывали выздоравливать - сказал за всех сразу уже в спину уходящему старшему брату Яков.
В свою усадьбу Мироновы вернулись с горестной вестью позже, чем принесла эту горькую новость народная молва. На пороге всех встретила рыдающая Евдокия. Она с воплем бросилась на грудь Василию.
- Ой родненький мой, Васенька! Ой да последний денёчек настаёт. Ой да в последний раз я увижу твои глазоньки. Ой чует моё сердечико не вернёшься ты с окаянной войны. Ох да как же без отца будут жить наши детушки. Ох и беда же мне горемычечной.
Стоял Василий, молча обнимал свою Дуняшу, не смея остановить её, не находя слов для утешенья. Выручил отец - прервал терзавшие мужские души причитанья.
- Довольно! - Требовательно воскликнул Игнат Ильич - Хватит тебе, Евдокия голосить, как по покойнику. Чево ты Ваську заживо хоронишь-то? Он ещё, покуда, при тебе. Ну, пойдёт воевать, куда деваться. Делать неча - надоть, коли ворог напал! Ничо, даст Бог, выживут мои сынки. Не всем ведь судьба загинуть на войне уготована. Ждать и надеяться надобно, Дуня, ждать и надеяться.
Подействовало строгое укоризненное слово свёкра. Повсхлипывала ещё малость мужняя жена и притихла.
- Ну, вот. Так - то лучше. - Похвалил сноху Игнат Ильич. - Вы вот чего, девки: сшейте нынче же солдатские мешки с заплечными лямками и с верёвками под затяжку, да соберите мужикам с собой - ложку, кружку, по ковриге хлеба на первый случай. Молока с собой не нужно – скиснет! Простой водицы в бутылке лучше всего будет. Рыбки вяленой, по шмату солёного сала обязательно положите, да по три крупных головки лука.
- Да куда столько, батя? - Спросил с недоумением Василий. - Казённым ведь коштом обеспечат.
- Не перечь мне. Чай проходил отец солдатской-то стезёй. Знаю - покуда там на довольствие поставят беззаботный-то новобранец наголодуется, а вы отца добрым словом ещё вспомянете. Так теперича вот чего: - продолжил командовать глава семьи - завтрева прощальное застолье учиняем. Суседей, у кого своих проводов нету, позвать надобно. Егорка сбегай к дяде Кузьме, пущай он и все его приходят к нам. Вместях проводим братьев на войну, будь она проклята окаянная!
- Не придут они, должно быть, отец. Кирюшка у их шибко разболелся. Сказывал Кузьма в жару лежит. - Предупредил Игната Ильича Яков.
- Ах ты, как не ко времени-то. Ну, Бог милостив, вылечит сынка Луша - баба она у Кузьмы справная, с карахтером - сдюжит, не сумлеваюсь!
В четверг - в последний день перед тем, как отправить своих озёрских мужиков на войну, гуляли селяне на семейных проводах сыновей, мужей, братьев. Ломились столы от кушаний, в хмельном недостатка не было. В отчаянном загуле находилось место и смеху и слёзам и песням, что изливались из самых глубин людских душ. И были они всё больше печальные, хранившие память о тяжкой солдатской доле, о былых героях, воинской отваге, доблести и долге. То затянут: «Когда мы были на войне, когда мы были на войне, там каждый думал о любимой, или о жене…»; то кто-то начнёт, а все подхватят: «Не для меня придё-о-оть весна, не для меня Дон разольё-отся и се-е-ердце девичье забьё - отся с восто-оргом чувств не для меня…».
Допоют до конца, выпьют ещё по стопочке, крякнут как бы в похвалу напитку; и тут вдруг кто-то начнёт задорную разухабистую: «Сол-да-тушки - бравы ребяту-ушки, кто же ваши же-о-ны? Наши же-о-ны пушки заряже-о-ны - вот кто наши же-о-ны. - И уходит грусть-тоска, и тотчас полнится сердце весельем, и уж продолжают застольщики старинную песню хором. - Сол-да-тушки - бравы ребяту-ушки, кто же ваши сё-о-стры? Наши сё-о-стры пики, сабли во-остры - вот кто наши сё-о-стры…».
И зашумит на душевном подъёме компания разом о разном, решат ещё по одной опрокинуть за удачу в лихих боях и за смерть лёгкую, закусят солёным груздочком, переведут дух от крепкой чарочки, да и поддержат очередного запевалу с его «Чёр-ный во-о-рон, чер-ный во-о-рон, что ж ты вьё-ошься надо мной? Ты добы-ы-чи не добъё-ошься - черный во-о-рон я не твой. Что ж ты ко-огти распуска-аешь над мо-е-ю головой, иль добы-ы-чу себе ча-а-ешь? Черный во-о -рон, я не твой…»
И только к вечерней заре, попрощавшись с хозяевами, крепко троекратно поцеловавшись с провожаемыми, расходились гости. Домочадцев же ждала короткая тревожная и почти бессонная ночь. Не спали и в доме Мироновых. Лежали, обнявшись в своих спаленках, Яков с Клавдией и Василий с Евдокией; и не зов плоти сплетал их тела, а единство душ, оплакивающих предстоящую неминуемую и, может быть вечную, разлуку, не позволяло разомкнуть супружеские объятья. Беззвучно текли горькие женские слёзы и раздавались в ночной тиши лишь глубокие вздохи мужчин. С рассветом всё семейство было уже на ногах. Игнат Ильич суетился больше всех, отдавал снохам разные распоряжения, лично проверил всё ли, что надобно, собрано в солдатские вещмешки, чуть ли ни силком понудил Якова с Василием сесть за стол и поснедать хоть малость домашнего, хотя кушать никому после вчерашнего обильного застолья не хотелось. Ели братья без всякого аппетита - так только, чтобы уважить отца. Встали, подошли к главе семейства, поклонились в пояс.
- Благодарствуем отец за хлеб-соль, за доброту твою и науку крестьянскую. Прости нас, коли обидели тебя, когда словом ли, делом ли. - Обратился к Игнату Ильичу Яков от себя и от младшего брата.
- Бог простит, и я прощаю, сынки мои любезные. - Ответствовал старик, затем порывисто прижался к груди одного и второго, и, бодрячком державшийся до того, вдруг, размягчев душою, не сдержал скупую свою слезу, смахнув её тут же, будто устыдившись, сухонькой рукой.
- Ну, все в сборе, все готовые?
Да все были прибраны, одеты, обуты: снохи Клавдия с Евдокией; внуки с внучками - тринадцатилетние Егорка с Лизаветой, Аннушка восьми лет, Ксюша, коей уж шестой год пошел и трёхлетка Никитка.
- Давайте - ка присядем на дорожку.
Присели кто на чём, Никитка влез матери на колени.
- Ну, всё - пора! - Вынес приговор хозяин, и первым вышел из дому, за ним последовали дети, соблюдая старшинство, потом - Евдокия с Никиткой за ручку, следом - Клавдия, последними покинули отчий кров братья. Выйдя во двор, они повернулись лицом к родному семейному гнезду и, будто перед святым Храмом, перекрестились, поклонившись до самой земли.
…На сборном пункте, то бишь перед открытыми настежь воротами усадьбы сельского старосты Позднякова уже толпилось не меньше тысячи человек, и всё ещё продолжали подходить иногда одиночками, среди коих был Кузьма Игнатьевич Миронов, не без труда разыскавший свою родню, но чаще всё же - семейными стайками. Внутри двора, кроме рядовых солдат, преграждавших вход в усадьбу старосты, и нижних чинов полиции никого из начальства еще видно не было, но урочное время стремительно неумолимо приближалось - и вот уже ровно восемь часов. Тут же показались вышедшие из поздняковского дома многим уже знакомые: подполковник, урядник с листками каких - то бумаг и сам Евстигней Иванович. Офицер с полицейским начальником сели за стол, вынесенный, должно быть, во двор заранее вместе с лавкой. За краешек стола к ним пристроился полицейский десятский с ручкой и чернильницей. Евстигней Иванович громким голосом привлёк внимание собравшихся.
- Люди добрые, послухайте со вниманием, чего буду сказывать. Сейчас господин урядник учинит перекличку. Стало быть, будет зачитывать по списку фамилии, имена и отчества подлежащих мобилизации селян, и кажный, кого господин урядник назовёт должен обозначить своё присутствие, откликнувшись громким «я», или «здесь». После того следует попрощаться с провожающей роднёй, пройти во двор, подойти к господину уряднику, назвать себя, расписаться в списке, и встать в сторонке подале от стола, а кто грамоту не знает, ставь в списке крест, где укажет господин десятский. Ну, понятно, ай как?
«Понятно», «Чего тут не понять-то» зашумели в разных местах народного сбора.
- Ну, тогда починаем перекличку. Пожалуйста, господин урядник.
Полицейский начальник откашлялся, оправил пышные усы и начал зачитывать список.
- Антошин Семён Григорьевич.
- Здесь! - Послышалось из притихшей толпы.
- Артамонов Кирилл Мефодьевич.
- Я!
- Баранов Илья Степанович
- Здесь!
Послышались первые женские всхлипывания, переходящие в завыванья, детский плач.
- Бережков Кондрат Иванович, Буров Филип Евграфович, Воропаев Иван Федотович - продолжал вычитывать список мобилизованных крестьян урядник. Список-то не малый. Но вот уж и на «М» пошли фамилии.
- Мережик Николай Платонович.
- Я!
- Мережик Фёдор Платонович.
- Я!
- Ой, любый мой, Васенька, ой, ты мой родненький, вот уж и пришла минутка распоследняя, - снова в голос запричитала Евдокия, припав к груди мужа, - вот и пришла она разлучная.
- Миронов Кузьма Игнатьевич.
- Здесь!
- Миронов Яков Игнатьевич.
- Я!
- Миронов Василий Игнатьевич.
- Здесь!
Старший брат, коротко обнял и поцеловал обеих золовок, племянников с племянницами, поцеловал и перекрестил крестницу, троекратно почеломкался со стариком-отцом, поклонился ему в ноги и дрогнувшим голосом вымолвив «Прощевайте, мои родные!», направился внутрь поздняковского двора.
Средний брат прижал к себе своих близняшек - Егора с Лизаветой, наказал беречь деда, помогать матери с тётей Дусей во всём, за маленькими двоюродными Ксюшей и Никиткой приглядывать. Крепко обнял Игната Ильича, у коего беспрерывно текли по морщинистым щекам слеза за слезой, теряясь в седой бородке; поцеловал в холодные губы Клавдию, будто закаменевшую от свалившегося горя. «Всё, пошел, не буду прощаться. Я обязательно вернусь! Ждите!»
Василий, попрощавшись с Клавдией, с Егором, Лизонькой и с отцом, насилу немного успокоив рыдающую супругу, обнимал её за вздрагивающие плечи. Малой Никитка, ухватившись за мамкину длинную юбку, стоял смирно и глядел снизу вверх то на отца, то на мать. Ксюша прижималась к папиной ноге сбоку и сквозь слёзы повторяла «папа не уходи, папа не уходи». Аннушка склонила голову на отцовское плечо и беззвучно плакала.
- Идти мне надоть, Дуня. Деваться-то некуда - война ведь!
- Храни тебя, Васенька, Царица Небесная. На рожон-то там уж особо не лезь - погибнешь и нам без тебя не жизнь - мука!
- На всё воля Божия. Береги детей, моя родная, береги детей.
С этими словами закинул Василий Игнатьевич за спину свой вещмешок и не оглядываясь прошел за ворота сборного пункта.
Впереди всех ждали предначертанные грандиозные и трагические события, которые навсегда изменят Россию и жизнь русского крестьянства.