– Томочка, ну чего ты как чужая-то? Ты же знаешь, нам сейчас совсем туго. У нас плата за кредит скоро, и ещё коммуналка пришла — почти семь тысяч! А ты вон квартиру сдаёшь, не в минус же себе!
Мать как всегда говорила быстро, нараспев, будто оправдываясь перед дочерью, хотя на самом деле всё звучало как приказ. Тома стояла в коридоре родительской квартиры, сжимая в кулаке ключи, и чувствовала, как по позвоночнику ползёт усталость. Не физическая. Та, другая — когда душу выворачивает от постоянного «надо», «помоги», «всего на пару месяцев», которые тянутся уже третий год.
– Кредит за... швейную машинку? – уточнила она, не сдерживая горечь.
– Ну, а что? Ты же сама говорила, мама, тебе по душе рукоделие! – встрял отец из комнаты. – А теперь вдруг началось — не пользуюсь, зрение, мол, не то... Да это неважно. Главное, ты в семье не последняя, ты ж нас выручала всегда!
Всегда.
Тома почувствовала, как внутри сжалось что-то тёплое, почти неживое — и раскололось. Как от холода. Она действительно выручала. С тех пор как устроилась на работу после универа. Сначала — продукты. Потом — «мама заболела». Потом — «давай пока ты квартиру сдавать будешь, а сама с Денисом поживёшь». Потом – «кухню заказали, но не хватило на столешницу».
Никогда не хватало. А она всегда находила.
Тома глубоко вдохнула. Внутри, внизу живота, словно узел стянулся.
– Я передам вам деньги на этой неделе, – сказала она с натянутой улыбкой. – Но мне нужно идти. У Димы встреча в мастерской.
– А чего ты к нему всё бегаешь? – тут же не сдержалась мать. – Мужика себе нашла, и уже за него хватаешься! Ты сначала помоги семье своей, а потом уж думай, как чужим уши греть!
Тома молча вышла. Закрыла за собой дверь так тихо, как только смогла, чтобы не хлопнуть от обиды. В ушах звенело.
«Помоги семье». «Чужой мужик». А кто она сама, в их глазах? Дочка? Женщина? Или всё-таки удобный кошелёк?
Её мобильный завибрировал. Дима написал: «Я дома. Заеду за тобой?»
Она не ответила. Шла по улице, вжавшись в воротник пальто, и вспоминала, как бабушка тихо шептала ей в больничной палате: «Это тебе. Никому не отдавай. Обустроишься — и живи для себя, милая». Тогда она не поняла, что именно бабушка завещала ей — не только квартиру, но и право жить своей жизнью.
Но кто ж дал?
Через три дня она заехала в родительскую квартиру. Знала, что их не будет — мать ездила по делам, отец был у соседа на даче. Ей нужно было взять документы из ящика — выписки по квартире. Зашла, как всегда, тихо. Открыла тумбу в коридоре, взяла папку, и уже собиралась уходить, как услышала шаги в комнате и голос отца:
– Слушай, она опять перевела. А ты боялась! Ну, говорю ж тебе: куда она денется? Дойная корова. Сама же на себе и везёт.
Сердце застучало в ушах. Она застыла.
– А ты не наглей, – ответила мать. – Нельзя же так в открытую. Всё-таки наша дочка, а не кто-то с улицы.
– С улицы не дашь – и не возьмут. А тут дашь понять, что в семье помощь нужна – и всё, само приходит.
Глухой смех.
«Дойная корова».
Это не было ошибкой. Это было настоящее. Слова без фильтра. Те, что говорят, когда думают, что ты не слышишь.
В тот вечер она ничего не сказала. Ни одному из них. Просто сидела у Димы на кухне, крутила ложку в руке и молчала. Он не торопил. Не спрашивал. Только поставил перед ней тарелку и сел напротив.
– Если скажешь – я поддержу, – сказал он тихо. – Но решать тебе.
– Я устала, – выдохнула Тома. – Мне двадцать девять. Я никогда не жила в своём доме. Ни одного дня.
Он кивнул. Без слов.
На следующее утро она позвонила матери.
– Мама. Я больше не смогу помогать. Я разменяю квартиру, освобожу арендаторов. Часть денег оставлю себе, часть переведу вам – последнюю. Больше не просите.
– Ты что, с ума сошла? – взвизгнула мать. – Это же общее! Ты выросла благодаря нам! Мы тебя кормили, поили, одевали! А теперь ты...
– ...не хочу быть коровой. Я не обязана платить за то, что вам захотелось.
– Мы же твои родители!
– Я вас люблю, – сказала Тома ровно. – Но это не значит, что я обязана всё отдавать.
В трубке повисла глухая пауза.
На следующее утро Тома проснулась от звука вызова. Мать. Семь пропущенных, ещё с ночи. Одно сообщение.
«Ты нас предала. Что мы людям скажем? Зачем ты так с нами?»
Она не стала отвечать. Смотрела в экран, словно ждала, что он сам растворится. И вдруг поняла: впервые за много лет она ничего не чувствует. Ни вины, ни страха. Только пустоту. И в этой пустоте — свобода.
Рядом на подушке спал Дима, дышал ровно, спокойно. Она встала, прошла на кухню и налила себе воды. Комок в горле стоял, будто рыдала всю ночь, хотя слёз не было.
На столе лежал черновик объявления о продаже квартиры. Рядом — список квартир для размена, чтобы взять себе одну и отдать родителям вторую. Маленькую, но отдельную.
Тома села и вычеркнула пункт про родителей.
– Значит, так, – проговорила она вслух. – Я куплю одну. Себе. Просто себе.
И всё.
– Ты серьёзно? – мать смотрела на неё так, будто та объявила о переезде на Марс. – То есть... ты хочешь просто так нас оставить?
Они сидели в той самой унаследованной квартире. Родители пришли без звонка. Сами открыли своим ключом. Тома теперь просила арендаторов не открывать никому – к счастью, съехали быстро, как только она озвучила свои планы.
– Не «оставить», – ответила она. – Просто жить отдельно. По-настоящему. Я вам помогала, да. Но я больше не могу.
Отец заёрзал:
– Ну, ты хотя бы отложи продажу. Подумай ещё. Может, тебе плохо сейчас? Дима что, на тебя давит?
– Никто не давит, – спокойно сказала Тома. – Давите — вы.
– Ты неблагодарная. Мы тебе всю жизнь отдали! А ты, значит, когда хорошо стало — нас в сторону, да?
– Вы мне говорили, что я обязана. А теперь я говорю: нет, не обязана. Вы взрослые люди. Найдёте способ.
Мать вскинулась, покраснела:
– Я ночами не спала, когда ты болела! У меня давление от тебя! А ты...
– А я сплю ночами и всё равно работаю. И даже, представляешь, не покупаю швейную машинку, если не умею шить, – резко оборвала Тома.
– Да чтоб ты...
– Довольно, мама, – жёстко перебила она. – Уходите.
Они ушли. Хлопнули дверью. И тогда Тома, сидя на кухне, впервые позволила себе заплакать — не от жалости к себе. От облегчения.
Она подписала договор через две недели. Купила себе небольшую квартиру в новостройке. Однушку, но уютную. С большими окнами и серыми стенами, которые Дима потом раскрасил акварельной морской картой, которую сам нарисовал. Он был дизайнером. Ушёл из агентства и открыл свою мастерскую.
– Тебе не жаль с ними ссориться? – спросил он однажды, когда они собирали коробки с её книгами.
– Не ссорюсь, – ответила она. – Я просто отказываюсь быть их кошельком.
– Думаешь, они поймут?
– Нет, – пожала плечами. – Но я поняла себя. И этого достаточно.
Мать всё же позвонила. Не сразу. Через месяц. Говорила сквозь зубы:
– Я не узнаю тебя, Тома. Словно ты чужая стала.
– Может, вы просто не знали, какая я на самом деле, – ответила она спокойно.
– Мы думали, ты добрая...
– Я добрая. Только не глупая.
Мать повесила трубку.
Прошло время. В новой квартире стало уютно. Появился шкаф, который Дима сам собрал, кресло из Икеи, куда она складывала пледы и подушки. Она вставала без мыслей о долгах. Ходила в магазины и выбирала себе вещи — не по остаточному принципу.
Иногда просыпалась от тишины. И вспоминала: раньше на неё каждый день кто-то давил. Ждал. Требовал. Теперь — тишина.
И в этой тишине — наконец-то она.
– Ну чего ты такая злая стала, Томочка? – мать снова сидела на пороге её новой квартиры, как ни в чём не бывало. – Мы же просто поговорить...
– Вы уже всё сказали, – Тома держала дверцу наготове. – Я не приглашала.
– Ну ты и черствая, конечно, – тяжело вздохнула мать. – А мы вот с отцом обсуждали тут. У нас идея появилась. Ты же уже всё равно распродала. С квартиры деньги у тебя есть. Может... купишь нам комнату? Нам же вон как тяжело — пенсии не хватает.
– Вы сейчас серьёзно? – она даже отступила на шаг. – Вы всерьёз пришли просить купить вам жильё?
– Мы ж тебе родные, Тома! Ты думаешь, нам легко? Мы на тебя надеемся! Ты ж у нас одна! Кто, если не ты?
Отец подошёл ближе, у него в руке был лист с распечатанным объявлением. Хостел на окраине — под переделку в жилой блок.
– Вот, смотри. Недорого. Всего три с половиной миллиона. Ты могла бы взять — и нас к себе перевезти. А потом ты с Димой уж как-нибудь... в другую.
– Я с Димой никуда не поеду, – отчеканила Тома. – Это мой дом.
– А мы? Мы где? На улице? После всего, что для тебя сделали?
Тома смотрела в глаза матери, и вдруг поняла — ей не больно. Ей больше не страшно. Только досадно, что эти люди по-прежнему считают её запасной кассой.
– Мама... папа... А вы не пробовали жить на свои деньги?
– Мы тебе жизнь отдали!
– Не надо пафоса. Вы родили меня — спасибо. Я выросла, не убила никого, выучилась, работаю. Всё остальное — мои усилия.
– Значит, ты нас выкидываешь?!
– Я даю вам свободу. Живите как хотите. Только без меня.
Они ушли. Отец швырнул лист на пол. Мать рыдала, прижимая сумку к груди, как щит. А Тома закрыла дверь. И заперла на два замка.
Вечером они с Димой ели пиццу прямо с коробки, сидя на полу, между коробками с книгами.
– Я думал, ты дашь слабину, – сказал он, не глядя.
– А я думала, что дам. Но оказалось — нет.
– Ты изменилась, Тома.
– Я? – она усмехнулась. – Да я, наверное, просто проснулась.
Через неделю пришло письмо. Заказное. Ручка матери, выведенные крупные буквы.
«Раз ты больше не хочешь быть дочерью — не приезжай. Не звони. Ты предала нас ради мужика. Помни: тебя никто, кроме нас, не будет так любить.»
Тома перечитала трижды. Потом аккуратно порвала лист пополам, а потом ещё — до самых крошек. Выбросила в мусор и вздохнула.
– Они правы в одном, – сказала она Диме. – Больше я не их дочка. По крайней мере, не та, что сидела на привязи.
Он обнял её. Молча. А она вдруг рассмеялась. Не зло, не истерично. А так... легко.
Старую квартиру она не разменяла. Просто продала. И купила себе ту, в которой теперь жила. Родителям ничего не сказала. Пусть думают, что арендатор сбежал, а рынок рухнул. Её больше не волновали их догадки.
На освободившиеся деньги она съездила в Питер. Впервые в жизни просто ради себя. Бродила по набережным, фотографировала без цели, ела в кафе, куда раньше боялась заходить — дорого.
Дима остался в Москве, но каждый вечер писал ей: «Ты улыбаешься? Ты дышишь?»
А она отвечала: «Да. Я живу.»
Когда она вернулась, в почтовом ящике был конверт. Её имя. Без обратного адреса.
Внутри – лист из тетради. Всего две строки:
«Ты стала чужой. Нам больше не нужна твоя помощь. Удачи в новой жизни.»
Подпись: «Мама и папа».
И вдруг — снова ничего не кольнуло. Ни жалости, ни вины. Только тёплая, устойчивая уверенность — всё идёт как должно.
Прошло полгода.
Тома стояла у плиты в своей квартире. На подоконнике прорастал базилик — Дима принес горшок с рассадой, просто потому, что “эта кухня слишком пустая без чего-то живого”. Солнечный свет тёк через стекло, ложился пятнами на скатерть. Было тихо. Ни звонков, ни упрёков, ни срочных просьб. Только радио в фоновом режиме — и запах чеснока и масла.
Она вдруг поймала себя на мысли, что за всё утро ни разу не подумала о родителях. Ни в злобе, ни в тревоге. Не проверила телефон. Не ждала подвоха. Просто... жила.
– Ты опять рано встала, – Дима появился в проёме, растрёпанный, заспанный.
– Не могла уснуть. Радость какая-то внутри гудит. Как будто день чего-то важного.
– Может, потому что он и есть важный? – он подошёл, поцеловал в висок. – Ты теперь живёшь так, как хочешь. Это разве не праздник?
Она посмотрела на него. И впервые за долгое время не думала: “А вдруг?” или “А если он тоже предаст?”
Просто смотрела. И верила.
Телефон зазвонил ближе к вечеру. Номер матери. Она не стала брать. Через минуту пришло сообщение.
«Нам звонили из банка. Просят внести платёж. А ты куда-то исчезла. Хорошо. Нам ясно всё.»
Тома не ответила. Удалила. Даже не разозлилась. Внутри было так тихо, как бывает только после шторма.
– Всё в порядке? – спросил Дима.
– Угу. Штиль.
Через неделю мать позвонила снова. Уже не злилась. Голос был усталый, плоский.
– Мы с отцом переезжаем. Нам дали комнату. В коммуналке. Обои старые, но крыша не течёт. Только не приезжай, не надо. Ты теперь другая.
– Да, мама. Я теперь другая, – сказала Тома. – И ты знаешь, это хорошо.
– А он... он с тобой рядом?
– Да.
– Тогда... живи. Только не забывай, что мы были. Всё-таки мы тебя растили.
– Я не забываю. Но я больше не обязана платить за ваше «было».
Той весной (она даже не называла её весной — просто новой жизнью) они с Димой поехали на юг. Сняли домик у моря, без телевизора, с окнами во двор, где росли инжир и старые сосны. Тома сидела на веранде, писала блокнотом на коленях: «Что я хочу дальше?»
Никаких больше чужих “надо”. Только своё “хочу”.
Через полгода её отец написал сообщение. Всего одно:
«Ты оказалась сильнее, чем мы думали. Прости, если хочешь.»
Она не ответила. Не потому что злилась. Просто уже не нуждалась.
– Ну и что там у тебя в блокноте? – спросил Дима, налив два бокала вина.
– Знаешь, что странно? – Тома улыбнулась. – Впервые за много лет я ничего не планирую. Просто хочу быть.
– С тобой или без меня? – прищурился он.
– С тобой. Но — не из-за тебя. А вместе. Как взрослые. Без должностных обязанностей и расписаний.
Он чокнулся с ней бокалом:
– За свободу?
– За взрослую любовь. И — за конец рабства.
Поздно вечером, лёжа в гамаке, Тома смотрела в небо. Звёзды были такие же, как в детстве. Но теперь она не чувствовала себя маленькой и потерянной.
Теперь она знала, кто она.
И — зачем живёт.