— Сегодня вы судите нас, а завтра точно так же будут судить вас! Откройте глаза!
Одиннадцатое июня 1937 года. Двадцать три часа тридцать шесть минут. Только что восемь генералов вынесли смертный приговор своим бывшим товарищам. Комкор Примаков бросил в лицо судьям последние слова. Пророческие слова.
Большинство посчитало их отчаянным воплем обреченного. Мало кто догадывался, что сидящий на скамье подсудимых превратился в оракула. Через год семеро из восьми его палачей окажутся на том же самом месте.
Но начиналось все обыденно.
Восемь статистов
За длинным судейским столом расположились звезды Красной Армии. Настоящие легенды. Буденный — герой Первой Конной, любимец Сталина со времен Царицына. Блюхер — покоритель Дальнего Востока, первый кавалер ордена Красного Знамени. Шапошников — толковый штабист, бывший полковник царского Генштаба.
Алкснис. Дыбенко. Белов. Каширин. Горячев.
Восемь человек. Восемь орденоносцев. Восемьчеловек, поверивших в собственную неприкосновенность.
— У товарища Сталина есть документы из Германии, — убеждали их накануне. — Подлинные материалы немецкой разведки. Там все имена заговорщиков.
Кто мог усомниться в словах вождя? Именно здесь проявилась вся трогательная наивность советской военной элиты. Они искренне поверили, что судят врагов народа. А не понимали простой истины, что в машине террора нет ни друзей, ни врагов.
Алкснис оказался самым ретивым судьей. Создатель советской авиации методично добивал подсудимых вопросами:
— Значит, вы лично участвовали в шпионаже?
— Передали немцам сведения о состоянии войск?
На каждое «да» арестованного Яков Иванович кивал с удовлетворением. Он отрабатывал свою роль честно. Не подозревая, что уже через пять месяцев окажется в Лефортове.
А в это время Сталин демонстрировал чудеса многозадачности. Одиннадцатого июня в шестнадцать пятьдесят, то есть за семь часов до окончания суда, он уже рассылает по стране шифровку:
«ЦК предлагает организовать митинги рабочих и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии».
Приговор еще не вынесен, а митинги уже требуют расстрела. Такова была советская демократия образца тридцать седьмого года.
Машина пожирает
— Мне кажется, товарищ Ежов, к этим людям нужно присмотреться, — задумчиво произнес Сталин после доклада о суде.
— Понятно, — поспешно кивнул нарком внутренних дел. — Будет исполнено.
В кабинете генсека стало тише. Участь восьмерки была решена. Теперь оставалось только выбрать очередность.
Первым пошел под нож Каширин. Седовласый командарм, герой Гражданской войны. В июле тридцать седьмого его сняли с поста командующего Северо-Кавказским округом. Формально это был просто перевод в Москву для новых назначений. Фактически — путевка в расстрельные подвалы.
На допросах Николай Дмитриевич держался стойко. Когда к нему привели Молотова и Ворошилова, старый вояка сказал прямо:
— Не верьте ничему, что бы я ни писал в дальнейших показаниях. Никакого военного заговора нет, арестовывают зря командиров.
— Почему же вы дали показания? — удивился Ворошилов.
— Он меня припирает показаниями тех, кто больше меня, — Каширин указал на следователя. — А к тому же дело довершают побои.
На следующий день его избили особенно жестоко. А четырнадцатого июня тридцать восьмого года расстреляли. Тройка заседала пятнадцать минут.
Дыбенко продержался на месяц дольше. Павел Ефимович, легендарный комиссар Балтфлота, не выдержал давления совести. Он понимал, что подписал смертные приговоры невиновным людям. В поезде на север, в Ленинград, куда его перевели после суда, он часами смотрел в окно:
— Они правы были, — бормотал он жене. — Сегодня вы судите нас, завтра будут судить вас.
Арестовали его в январе тридцать восьмого. До конца не признавал вины. Расстреляли двадцать девятого июня.
В тот же день что и Дыбенко, на Коммунарском полигоне расстреляли Алксниса. Создатель советских ВВС провел в Лефортове восемь месяцев. Писал письма Ворошилову:
— Если возможно, сохраните жизнь. Готов любым трудом искупить вину.
Климент Ефремович не ответил. У него были другие дела.
Белова казнили двадцать восьмого июля.
А вот Блюхера Сталин приберег напоследок. Маршала арестовали двадцать второго октября тридцать восьмого в Сочи. Прямо с дачи Ворошилова, где он лечился от хасанского стресса.
Восемнадцать дней в подвалах Лубянки. Двадцать один допрос. Семь из них вел лично Берия. Лаврентий Павлович любил работать с особо важными клиентами собственными руками.
Девятого ноября Василий Константинович не выдержал. По официальной версии у него оторвался тромб. По неофициальной сердце не выдержало «физических методов воздействия».
Горячев оказался самым нервным. Елисей Иванович, прославленный командир кавалерийского корпуса, просто не дождался ареста. В декабре тридцать восьмого покончил с собой. Видимо, понял, к чему идет дело.
Семь судей. Семь человек. За полтора года машина террора перемолола почти всех, кто дерзнул судить «врагов народа». И это при том, что Ежов отправлял Сталину по двадцать докладов в день. Пятнадцать тысяч спецсообщений за полтора года. Генсек был в курсе каждой казни.
Двое, кого пощадила судьба
Остались живы только двое. Буденный и Шапошников. Случайность? Как бы не так.
Семен Михайлович уцелел благодаря простоте. Сталин любил простых людей — ими легче управлять. Буденный был предсказуем. Галопом на врага, шашки наголо, и никаких лишних вопросов. Идеальный солдат.
К тому же Семен Михайлович умел держать язык за зубами. На суде над Тухачевским он демонстративно молчал. Не задавал каверзных вопросов, не рвался показать свою прозорливость. Просто сидел и кивал в нужные моменты.
Шапошникова спасла профессиональная незаменимость. Борис Михайлович был офицером старой школы, который разбирался в стратегии. Многие другие умели только рубить шашкой и кричать «ура». А большая война требовала мозгов, а не только мужества.
Плюс счастливая случайность. Когда над маршалом сгустились тучи, он срочно вызвал из Ленинграда своего подчиненного генерала Хренова. Тот привез документы о работах по укреплению границы с Финляндией. Эти бумаги стали индульгенцией Шапошникова. Они доказывали, что он не вредитель, а патриот.
— Если бы не те документы, наверняка с ним расправились бы, как с другими, — вспоминал потом Хренов.
Статистика пощады впечатляет. Из пяти маршалов Союза расстреляли троих. Из пятнадцати командармов первого ранга не уцелел ни один. Из пятидесяти семи комкоров казнили пятьдесят. Из ста восьмидесяти шести комдивов выжили только тридцать два.
Семьдесят шесть процентов командиров дивизий. Подобного урона не несла ни одна армия в истории — даже в самых кровопролитных войнах.
Пророчество сбылось
Примаков оказался пророком поневоле. Его слова, брошенные в лицо судьям одиннадцатого июня, сбылись. Семь из восьми судей сами предстали перед судом.
Машина репрессий работала четко. Она пожирала всех подряд, и палачей и жертв, судей и подсудимых, генералов и рядовых. В ее жерновах перемалывались человеческие судьбы без разбора на правых и виноватых.
Слова комкора оказались живее живых маршалов.
«Сегодня вы судите нас, а завтра точно так же будут судить вас» — эта фраза стала эпитафией целому поколению советских военачальников.