Татьяна, я пишу вам чаще,
чем позволяет этикет.
Что делать!
Образ ваш пьянящий
царит в душе моей.
И нет
для сердца бедного надежды.
Хоть я, как Чайльд-Гарольд,
прилежно
по миру странствую один –
но, вероятно, до седин
уже не знать иной мне доли,
уже покоя не узнать!
Приговорён я тосковать
в столицах, в море, в чистом поле...
Мне опостылел
белый свет –
в нём для меня
лекарства нет.
В Париже нынче бал
за балом.
Но танцы мне на ум нейдут.
Не странно ли,
что с нами стало?
Я – местный книжный червь.
И шут.
Читаю днями.
Половину
трудов святого Августина
теперь я помню наизусть.
Природен грех!
Какая грусть!
Со злом внутри себя сражаюсь,
всем окружающим на смех.
И больше не ищу утех,
в духовном мире обретаясь.
Но грех уныния силён:
покамест – побеждает он.
А вы, та девочка-дикарка,
что просто и наивно так
мне – незаслуженным подарком! –
дарила сердце как пустяк,
теперь блистательная дама.
Я напишу без лести, прямо:
недостижимый идеал
(Хоть я немало женщин знал).
Вы для меня, Татьяна, святы!
И даже краешка одежд
да не коснётся суд невежд.
Вы в красоте не виноваты.
На вас – Господня благодать.
Но грешен я.
К чему скрывать?
Читаю я о Божьем Граде,
а перед взором – вы одна!
То в сельском
простеньком наряде,
то в отчем доме,
у окна,
а то в малиновом берете
скользите в танце...
На паркете
изящной ножки силуэт...
Увы! Но мне спасенья нет
в писаньях мудреца святого!
И как я ни смиряю плоть,
не попускает мне Господь
забыть.
Знать, средства нет такого,
чтоб сердцу
запретить любить!
...За сим, прошу
меня простить,
прощайте, о моё виденье.
Не в силах оборвать я нить,
что – пусть непрочно,
на мгновенье –
могла бы нас соединить.
Я знаю:
слов моих напрасных
вы не прочтёте.
Как ужасно,
как горько знать,
что письма – дым,
и что сгореть придётся им!
Смирился я
и стал послушен:
не жду любви,
не жду вестей,
затворник, не зову гостей,
спасаю Августином душу.
И в день лишь раз
пишу я вам!
И письма жгу в камине.
Сам.
