Восьмого мая тридцать девятого года комбриг Александр Горбатов шел по тюремным коридорам Лефортово. Три месяца тишины, никаких допросов. Он собирался домой, к жене, к детям, к нормальной человеческой жизни. Ещё вчера сосед по камере дергал его за рукав и шептал торопливо:
— Не забудешь адрес Клавы? Передай, что я неправильно поступил, подписал то, чего не делал. Пусть простит, если сможет.
Горбатов кивал и думал про себя, мол, зачем огорчать человека? Минут через тридцать он будет обнимать семью, а товарищ так и останется сидеть в этой бетонной коробке. Жизнь штука несправедливая, но иногда правда все же побеждает.
Правда победила. Только не так, как мечталось.
«Десять сознались. Одиннадцатый упрямо молчал»
Горбатова ввели в зал суда. За столом сидела привычная троица в военной форме. Председатель щеголял золотыми нашивками морского капитана первого ранга. Василий Ульрих. Человек, который за два года отправил на тот свет почти сорок тысяч "врагов народа". Настоящий мастер своего дела.
Дело заняло ровно четыре минуты.
— Фамилия, имя, отчество? Год рождения? Место рождения?
Горбатов бодро отвечал на вопросы, ждал, когда же наконец объявят о его освобождении. В конце прозвучал сакраментальный вопрос:
— Почему вы не сознались на следствии в своих преступлениях?
— Мне не в чем было сознаваться. Никаких преступлений я не совершал.
Ульрих посмотрел на него с усталой снисходительностью человека, которому каждый день приходится иметь дело с упрямыми людьми:
— Почему же на тебя показывают десять человек, уже сознавшихся и осужденных?
И вот тут Александр Васильевич совершил ошибку. Настроение было превосходное, свобода была близко, что он позволил себе небольшую вольность.
— Читал я книгу Виктора Гюго "Труженики моря", — начал он спокойно. — Там рассказывается история шестнадцатого века. На Британских островах схватили одиннадцать человек по подозрению в связях с дьяволом. Десять из них признали свою вину. Правда, не без помощи раскаленного железа и прочих убедительных аргументов. А одиннадцатый так и не сознался. Тогда король Яков Второй приказал сварить упрямца живьем в котле. Мол, если навар получится, значит, и этот был связан с нечистой силой.
Горбатов сделал паузу и добавил с легкой улыбкой:
— По всей видимости, мои десять товарищей, которые сознались и показали на меня, испытали то же самое, что те британцы. Но не захотели проверить на себе судьбу одиннадцатого.
Зал погрузился в тишину. Ульрих переглянулся с коллегами. На их лицах появились довольные усмешки. Они поняли. Еще один умник, который считает себя слишком хорошим для их работы.
—Все всё ясно? — спросил председатель у заседателей.
Те дружно кивнули.
Двадцать лет за четыре минуты
Две минуты в коридоре показались вечностью. Горбатов все еще верил в справедливость, все еще ждал извинений за недоразумение. Когда его завели обратно, Ульрих зачитал приговор: пятнадцать лет исправительных лагерей.
Александр Васильевич опустился на пол как подкошенный. Но это никого не волновало. Никого не интересовало, что в одну секунду рухнула вся жизнь.
Уже к вечеру его доставили в Бутырку. Камера, рассчитанная на четверть сотни человек, вмещала втрое больше народу. По сравнению с Лефортовской тюрьмой здесь царила почти курортная атмосфера. Полчаса прогулки вместо десяти минут.
Войдя, он отчеканил по уставу:
— Комбриг Горбатов!
Его встретили вопросом:
— Срок какой навесили? Давал показания?
— Пятнадцать лет. Ни строчки не написал.
Горбатов получил место у двери. Тюремная табель о рангах работала безотказно: новички у двери, старожилы поближе к окошку. Постепенно, по мере того как одни уходили на этапы, а другие прибывали, он продвигался к свету.
Контингент подбирался колоритный. Один арестант с гордостью рассказывал, что на допросах сочинил биографию потомственного дворянина, который двадцать лет скрывался под фамилией убитого им мужика. Другой клялся, что всю сознательную жизнь подрывал советский строй, хотя работал простым бухгалтером в деревенской лавке.
Многие, услышав, что Горбатов держался до конца, кляли себя за болтливость. Но находились и философы:
— Разницы никакой. Болтал, не болтал. Смотри, Горбатову тоже пятнашку отвесили.
Дорога в никуда
Летом эшелон двинулся на восток. В вагонах сразу же затянули песню, которая стала гимном всех колымских дорог:
Колыма, Колыма,
Чудная сторона!
Девять месяцев метель,
А остальное снег.
Как только состав пересек Волгу, всем стало ясно, что путь лежит в Сибирь. В Свердловске их провели по улицам города. Головы опущены, конвой с собаками. Местные жители реагировали по-разному. Кто презрительно морщился, кто смотрел с сочувствием. Горбатову хотелось заорать на весь город: "Мы честные люди! Нас оклеветали!" Но кто бы поверил?
В пересыльной тюрьме впервые за месяцы дали возможность написать домой. Проблема была в том, что карандашей не выдавали. Зато один из блатных, ехавший в их вагоне, за пару пачек табака согласился продать крохотный кусочек грифеля, спрятанный в шве одежды.
Письмо получилось многостраничным. Каждый листок папиросной бумаги Горбатов пронумеровал, чтобы не перепутали порядок. Конверт смастерил из обертки от махорки, заклеил хлебным мякишем. К письму привязал нитками корку хлеба для тяжести и рубль. Записка гласила: "Нашедшему просьба: наклейте марку и бросьте в почтовый ящик".
Когда поезд проходил мимо большой станции, он незаметно выбросил весь пакет в окно. Главное, чтобы подняли не железнодорожники, а простые люди.
Пароход "Джурма" стал плавучим концлагерем для семи тысяч пассажиров. В трюмах людей укладывали штабелями. Свежий воздух выдавали порционно, по полчаса в день. Когда судно шло через пролив Лаперуза, Горбатов смотрел на японский берег и думал: если война начнется раньше, чем их освободят, этот проход станет для них воротами в никуда.
В Охотском море случился неприятный эпизод. Двое "урок" решили поправить свое материальное положение за счет бывшего комбрига. Среди ночи стащили у него сапоги. Когда он попытался возмутиться, получил по лицу и услышал:
— Ты мне вчера продал сапоги за долги, а теперь отдавать не хочешь!
Остальная братва поддержала представление, смеясь и подбадривая: "Правильно, добавь ему! На что жалуешься, сапоги уже не твои!" Один из политических заключенных попробовал вступиться: "Люди, что же вы творите? Человек останется босиком!" Тогда главарь снял с себя дырявые опорки и швырнул Горбатову: "На, носи!"
Столица золотого ада
Неделя качки на сухарях и воде. Многие свалились с дизентерией. Наконец вдали показался Магадан, столица колымской империи.
Встреча получилась неприветливая. Дождь, холод, грязные лужи вместо дорог. Местные жители на колонну заключенных внимания не обращали. Такие процессии здесь были делом привычным.
В одной из ям на дороге утонул опорок Горбатова. Он попытался его достать и тем самым задержал движение. Получил затрещину от конвоира и упал лицом в жижу. Товарищи помогли подняться. Единственным ответом мог быть только взгляд полный укора, которого охранник даже не заметил.
После мойки в бане и распределения по спискам всех здоровых отправили на прииски, удаленные от Магадана на сотни километров. Горбатову достался "Мальдяк". Почти два года он проработал на этом месте, не теряя надежды на справедливость.
На соседних нарах лежал бывший железнодорожный начальник политотдела. Этот тип открыто хвастался, что сдал следователям около трехсот коллег. Своеобразную философию он изложил так:
— Чем больше безобразия, тем быстрее все рассосется.
Массовые аресты он считал исторической необходимостью, приводя в пример опричнину и петровские реформы. Горбатов не скрывал омерзения к этому краснобаю, но тот все равно донимал разговорами.
Воскрешение
Пятое марта сорок первого стало для Александра Васильевича днем нового рождения. Приговор отменили, дело прекратили, человека освободили. Волна частичной реабилитации затронула несколько тысяч офицеров. Система поняла простую истину: армии нужны командиры, а не могилы с памятниками героям.
Провал финской кампании отрезвил высшее руководство. Стало очевидно, что перебить половину командного состава было не самой удачной идеей накануне большой войны.
Маршал Тимошенко принял его в Наркомате обороны и сказал коротко:
— Восстанавливайтесь, лечитесь, потом за дело возьмемся. Приказал вернуть вас в списки и выплатить жалованье за все время отсутствия.
После курса лечения в кисловодском санатории Горбатов получил новое назначение. Заместитель командира двадцать пятого стрелкового корпуса, дислоцированного неподалеку от Киева. До начала войны оставалось меньше трех месяцев.
В первых боях его ранило. Пуля прошла через голень, не зацепив кости. Через пару недель в московском госпитале его поставили на ноги и предложили место на курсах переподготовки высшего комсостава. Но Александр Васильевич настоял на возвращении в войска. Первого октября сорок первого он принял командование двести двадцать шестой стрелковой дивизией под Харьковом.
От Орла до Берлина
Звездный час настал в сорок третьем. После Курской дуги Горбатов получил под командование третью армию. Ему предстояло освобождать Орел. Пятого августа город был взят. В тот же день в Москве впервые за всю войну дали салют в честь освобождения Орла и Белгорода. Имя командарма "с характером" стало известно всей стране.
Потом была Белорусская операция, Восточная Пруссия, битва за Берлин. Третья армия Горбатова всегда шла в авангарде. Маршал Василевский потом писал: "Ее войска отличались высокой боевой активностью и исключительной маневренностью".
Забавно получилось. Человек, которого система объявила врагом народа, стал одним из тех, кто эту систему спас. А притча о короле, дьяволе и одиннадцатом невиновном оказалась пророческой. Горбатов действительно стал тем самым упрямцем, который не сознался. И выжил. И дошел до конца.
После войны про него говорили: "Горбатова только могила исправит". Он так и остался прямым, резким, неуступчивым. Те же качества, за которые его отправили на Колыму, помогли ему стать одним из лучших полководцев Великой Отечественной.
Комбриг Горбатов выбрал честь вместо жизни и в итоге получил и то, и другое. А сколько таких, кто выбрал жизнь вместо чести, так ни того, ни другого и не получили.