Календула
Из воспоминаний партизана Клипко Ивана Ивановича
Сельскую бабку Ефдофью Прокишину знало всё село. Кто-то говорил, что она изменила своё имя, чтобы не пойти вслед за отцом, местным священником, в сибирские лагеря, кто-то, что она из староверов и кровной родни в наших краях не имеет. Как бы там ни было, но местные к ней часто обращались. Бабка знала лечебные травы, сама готовила отвары из них, чем и лечила селян. На памяти местных от её трав никто не умер, если только мельник, но тот так пил, что ему никакая трава не помогла бы. Прозвали бабку Календула, эта трава была во всех её отварах.
В ноябре 1941 года в село пришли немцы. Особо приветливо их никто не встречал, разве только два брата Хочины, те ещё г…ки, в селе к ним относились как паразитам. В совхозе не работали, на уборке полей делали вид, что хоть что-то делают, но долю от урожая всегда требовали. Ну, г…ки! Но как заразу какую поймают, так сразу к бабке Ефдофье, другой медицины у местных не было. Принимала, лечила та всех, хоть и плохое о ней в селе говорили.
Подрядились братья Хочины наколоть дрова бабке Ефдофье, может, так отблагодарить её хотели за своё здоровье, а может настоя на самогоне заработать. Кто знает? Отобрать у неё самогон силой не решились. Ефдофья вынесла им по кружке, но предупредила, что данное питьё на травах и могут быть последствия. Братья ей не поверили, употребили напиток, а после у них видения начались: из сарая вышли четверо красноармейцев в бинтах, но с оружием. Присели они на скамейку возле бани, и давай похлёбку ложками в рот пихать, видно голодны были. Братья на земле лежат, до винтовок своих дотянуться не могут. Кричать пытались, да только крик их был тише мышиго писка. Когда очнулись, на скамейке никого не было. «Ещё налить?» - спросила Ефдофья братьев. «Хватило! Красноармейцев видели! Там сидели!» - в один голос ответили братья. «А я предупреждала!» - Ефдофья подала братьям полотенце, чтобы те умылись, обслюнявились оба.
На следующий день, когда братья отошли от питья Ефдофьи, они привели в её дом немцев. Их старший приказал открыть сарай, старушка подчинилась, отворила большую воротину. Кроме грызенной крысами соломы солдаты там ничего и никого не нашли. Немцы братьев обвинили в пьянстве, в патруль их больше не ставили, обещали наказать и даже повесить.
Ефдофья Прокишина войну пережила. Воспользовавшись послевоенной неразберихой, сменила имя и фамилию. Что с ней дальше было, неизвестно.
Настя
В 1945 году я брал Берлин. Этот город каждый боец Красной армии считал оплотом фашизма, мы были уверены, что именно здесь всё закончится. Роте, в которой я служил, удалось выбить противника из трёх домов, которые стояли по одной стороне улицы, прямо напротив нас, всего на расстоянии броска гранаты находились немецкие солдаты. Уличные бои считаются самыми тяжёлыми, так и есть. За каждым углом, в каждом окне или в дверном проёме тебя поджидает смерть, немцы хорошо подготовились к нашему приходу.
Присев под окно, я менял диск на своём автомате, когда услышал, что бой вдруг стих. Не совсем конечно, были слышны отдельные выстрелы, но массовой канонады не было.
- Ты только погляди! – сказал боец, который находился рядом.
- Что там случилось? – спросил я у него.
- Сам смотри.
Я выглянул на улицу. Обходя завалы, покорёженные машины, по дороге шла Настя, медсестра из нашего санбата. Шла не одна, несла на руках пятилетнего немецкого мальчишку. Его правая нога висела на сухожилии, мальчик плакал. Видимо поняв, что скрытно с такой ношей ей не пройти, решилась на отчаянный шаг. Мы проводили глазами смелую девушку, как только она скрылась за поворотом улицы, бой разгорелся с новой силой. Позже я узнал, мальчику оказали медицинскую помощь, он хоть и остался инвалидом, зато был живой.
После войны я поступил в институт, потом работал в НИИ тяжёлой промышленности. В 1971 году предстояла командировка сотрудника в ГДР, а так как я знал немецкий язык, вопросов к моей кандидатуре не возникло. После недели лекций, общения с немецкими коллегами, состоялось дружеское застолье. Подпив, один из немцев рассказал про историю с Настей. Я думал он её похвалит, а он сказал: «Русская медсестра подвергла смертельной опасности моего маленького соотечественника!». Желание общаться с этим человеком у меня пропало. Уходя, я сказал ему: «Я всё видел своими глазами!».
Последний выход
Война для меня, как, наверное, и для всех, началась неожиданно. К тому времени я уже десять лет верой и правдой служил в Львовском цирке. Нет, акробатом или клоуном не был, животных боялся, хотя и вынужден был за ними ухаживать. Я был ассистентом на арене: опустить штору, приглушить свет, чистка клеток, открыть их для представления – вот моя задача.
Враг пришёл быстро, через два дня. В городе начались беспорядки, взявшиеся из неоткуда вооружённые люди в гражданской одежде, атаковали городской комитет партии. Всех кого они там застали, вывесили из окон на верёвках. Директор цирка не позаботился об эвакуации артистов, обслуживающего персонала, животных, а может и не сумел этого сделать в том бардаке, который творился в городе. Так что мы остались, предоставлены сами себе.
Я пришёл к сестре, она тоже цирковая была, та посоветовала мне уходить на восток. «А ты?» - спросил я её. «Цирк нужен всем» - ответила она.
В начале июля я добрался до хутора возле Каменки, там немцев не было. Меня приняли хорошо, накормили, спать положили, а утром пришли шестеро полицаев и арестовали меня как противника немецкого прихода. Я пытался объяснить, что я всего лишь в цирке у животных в клетках убирался, но не меня не хотели слушать.
Четыре дня я просидел в сыром погребе. Для чего и почему меня там держали, никто не сказал. На пятый день мне поставили, как сказали полицаи, боевую задачу: «Завести тигра в клетку». Привезли к двум сараям, откуда я услышал звериный рык, он показался мне знакомым. Тут до меня дошло, что клетка с тигром по кличке Бока, осталась открытой после миномётного обстрела. Делать нечего, нужно идти к зверю, надеясь, что он меня узнает и не порвёт на мелкие кусочки. Один из полицаев протянул мне верёвку со словами: «Привяжи его!». Я посмотрел на него как на полоумного. «А чего сам не привязал?! Это же как корову?» - спросил я. Мне посоветовали не шутить так и приказ выполнять.
Возле двух сараев были заросли кустов. Я с опаской подошёл к ним. Из правого сарая снова раздался рык. «Бока, это я пришёл. Тебя просят вернуться в цирк» - обратился я вежливо к тигру, тот ответил, но уже дружелюбно, а может это мне так показалось. Я вошёл в сарай, тигр лежал возле стены, выражение его морды ничего хорошего не обещало. «Бока, это я» - сказал я, присаживаясь возле длинного корыта с водой, видимо здесь держали коров или другую живность. «Чего делать будем?» - спросил я тигра. Животное подошло ко мне, обнюхало, а потом легло на пол застеленный соломой, так их приучали с детства, чтобы не мешать уборки клетки. Бока молчал, я тоже.
Прошло полчаса, когда снаружи, совсем близко раздался окрик: «Циркач, ты живой? Что с тигром?». Я промолчал, не зная, что ответить. «Нужно, Бока, принимать решение» - обратился я к тигру, тот чуть прижал уши к голове. Покрутив головой, я рассмотрел висящие на стене вилы. Уж с чем с чем, а с ними я управляться умел. Сняв со стены единственное доступное мне оружие, я решил вступить в бой, пусть даже и один, Бока хоть и умный, но всё же зверь, а у них свои мысли в голове. Я чувствовал, что это был мой последний выход, так говорят в цирке. За воротами в сарай послышались приглушённые голоса, потом полицаи попытались сбить замок. Я встал напротив ворот на изготовку, неожиданно ко мне подошёл Бока. Шерсть на его загривке встала, увеличив тигра в размерах.
Ворота открылись, шестеро полицаев при оружии со смехом вошли в сарай. Я бросился на первого, он мне показался главным, а в цирке с животными как: усмири вожака, остальные подчинятся! Мои вилы вошли в плоть человека, пустив ртом кровь, тот выронил из рук своё оружие, я им не воспользовался, по причине того, что не умел стрелять. Второй полицай упал, его я достал в горло, а вот тут и случилось! Бока сбил с ног сразу двоих врагов, раздался выстрел, он буквально оглушил меня. Повернувшись в сторону шума, я увидел совсем молодого паренька, он пытался перезарядить винтовку. Снова в ход пошли вилы, снова моя победа! Последний полицай попытался убежать, но Бока его быстро догнал, притащил в сарай, вцепившись пастью в его правую ногу. Столько крови я никогда не видел, мне стало плохо, я вышел из сарая, а Бока остался.
Не знаю, сколько прошло времени, я потерял его счёт. Справившись с помутнением в голове, я вошёл в сарай. Все шестеро полицаев в крови лежали на земле, а возле стены Бока. Оказалось единственный выстрел достал его, тигр умирал. Я погладил его по голове, стараясь не задеть уши. Этот предсмертный взгляд животного я не забуду никогда!
Найдя лопату, я похоронил Боку в дальнем углу сарая, а полицаев оставил лежащими на навозе. Там им и место!
После войны, больше половины которой я провоевал в партизанском отряде, я вернулся в цирк, только уже в другом городе. С моим опытом меня быстро приняли, но моим условием было не работать с тиграми. Взгляд Боки мне снился потом много лет.
Станок
Виктор Алушин рос хорошим мальчиком. Учился на пятёрки, посещал кружки, оставалось только начать петь в школьном хоре, но выяснилось, что у него нет слуха. Когда началась война, ему исполнилось четырнадцать лет. Вместе со своим товарищем Димкой, они хотели уйти на фронт в ополчении, спрятавшись в строю взрослых мужчин. Вот они и вытолкали из него двух мальчишек, поначалу их все приняли за провожающих.
Сидеть без дела Виктор не мог. Посещал госпиталя, где читал стихи своего любимого поэта Пушкина раненым бойцам, но это его не устраивало, хотелось чего-то большего. И вот как-то, сосед по лестнице, сказал, что на заводе не хватает рабочих рук. Понятное дело, многие рабочие ушли на фронт. Виктор решился. Утром был в отделе кадров, протянул полной женщине листок бумаги на котором была написана его просьба принять в число рабочих. Шефство над Виктором взял Степан Кондратьев, он на этом заводе с революции работал. Устроили Виктора помощником токаря.
Через неделю Виктору надоело выносить металлическую стружку в плавильный цех и убирать за токарем рабочее место, к станку его не подпускали. Набравшись храбрости, Виктор обратился к своему наставнику: «Я лучше в госпиталь пойду, горшки за ранеными выносить!». Разобравшись в вопросе, Степан Кондратьев определил Виктора к другому станку. На нём производилась шлифовка практически любой металлической детали. Здесь у Виктора всё наладилось. Старый мастер обучил его такому делу, показал, где нужно не допустить брак, и где надо быть особенно внимательным.
Наступил февраль 1942 года. Виктор, закончив смену, собрался домой, но ещё нужно было зайти в заводскую столовую, где для рабочих выдавали дополнительный паёк. Паёк был небогат – два кусочка хлеба и кусочек маргарина, который больше напоминал смазку для его станка. Проходя через «женский зал», так между собой мужчины рабочие называли цех, где работали женщины, он увидел девочку его лет. Взгляд мальчика остановился на её обуви. Пяток нет, голенище валенок перешиты грубыми нитками, у самого Виктора обувка была добротная.
Придя домой, Виктор спросил у мамы: «А где отцовы валенки?». «ВЫвалишься из них!» - смеясь, ответила мама. «Дай!» - настоял Виктор. Утром он принёс той девочки свои валенки, та от обновки не отказалась, приняла. «Меня Наталья Сергеевна зовут, а тебя как?» - спросила она. «Виктор, тоже Сергеевич. Я в токарном цехе работаю» - не зная, что от стеснения сказать, ответил Виктор. На себя он надел отцовские валенки, намотав дополнительно вторую пару портянок.
Март того же года. Шлифовка заготовок миномётных мин занимала много времени. На свой страх Виктор испробовал новый способ. Закрепив в держателе резец, он изменил его угол, а «бабку» подавал с меньшей скоростью. Это было опасно, ненадёжно закреплённый резец мог выскочить в любой момент и ранить, а может и убить любого, кто находился рядом, но вся операция с металлом проходила в один раз, а не как раньше в три. Когда Виктора похвалили за то, что его заготовки более лучшего качества, чем у других, он выдал «тайну» своего успеха. Была целая комиссия, много смотрели, как он работает, много думали. Наконец зажимы переделали, резцы тоже. Работа пошла и очень хорошо. В награду Виктору вручили булку настоящего белого хлеба и банку рыбных консервов. Больше всех за Виктора радовалась Наталья, та, что Сергеевна. Он поделился с ней хлебом. Но это его нововведение не прошло Виктору даром. Отсутствие минимальных отходов от металлообработки заинтересовало соответствующие органы. Виктора даже хотели арестовать, но за мальчишку вступился весь завод. Беда прошла мимо.
Июнь 1942 года. Дополнительный паёк отменили, оставив только скудное заводское питание, Виктору стало нечего приносить домой. Его мама с трудом устроилась уборщицей на швейную фабрику, пятилетняя сестра Виктора по двенадцать часов оставалась дома одна. Большой удачей случилось раздобыть стеклянную банку, пусть хоть и без крышки, но с неё не утечёт. Виктор откладывал в неё половину своего заводского обеда, ужин шёл туда же, так делали многие рабочие, ведь у всех были семьи. Его мама дома кипятила эту кашу, пытаясь получить хоть какой-то бульон.
Сентябрь 1942 года. Виктор с утра чувствовал себя плохо. Болело в груди, в желудке, но он не показал это маме и на заводе. Смена началась как обычно. На больших тележках, которые толкали сразу четыре женщины, привезли заготовки из другого цеха. Сложив их привычным для себя порядком, Виктор принялся за работу. Уже почти закончив, мальчик почувствовал слабость. Выключив станок, Виктор попытался отойти от него, но упал на спину, вокруг него собрались рабочие, позвали медиков.
«Виктор Сергеевич Алушин умер. Причина смерти не установлена».
На заводе не забыли трудолюбивого и умного мальчика. На его станке прикрепили табличку: «На этом станке во время войны работал Алушин В.С., умер на рабочем месте». Встать к станку Виктора доверяли только ответственным людям, комсомольцам, что они считали за честь. Когда в 1963 году при заводе открыли музей, часть станка с табличкой поместили на самое главное место. Наталья Сергеевна, будучи экскурсоводом музея, проводя по залу вновь устраивающихся на завод, всегда плакала возле станка Виктора.