— Марина, неужели ты не слышишь? Опять началось.
Я замерла над клавиатурой ноутбука, прислушиваясь. Из соседней комнаты доносились приглушенные всхлипы. Ровно в полночь, как заведенные.
— Олег, может, зайдем к ней? Спросим, что случилось?
Муж не поднял головы от телевизора. Щелкнул пультом, прибавил звук.
— Не лезь. Мама не любит, когда вмешиваются в ее дела.
Шесть месяцев. Полгода мы живем в этой душной двухкомнатной квартире, где каждый звук слышен, каждый вздох. Полгода я засыпаю под этот странный, методичный плач Раисы Михайловны.
А началось все с того, что Олега сократили. Кризис, говорили на заводе. Экономим на всем. Моей зарплаты бухгалтера едва хватало на еду, не то что на съемную квартиру.
— Временно, — обещал Олег, когда мы собирали вещи. — Месяц-два, найду работу, и съедем.
Но месяц превратился в полгода. Олег нашел подработку слесарем, копейки платят. А я работаю на дому, веду учет для мелких фирм. Сижу за этим столом с утра до ночи, мечтаю о тишине, о своих стенах.
И каждую ночь — этот плач.
Раиса Михайловна днем ведет себя как железная леди. Прямая спина, строгий взгляд, четкие распоряжения. "Марина, купи хлеба. Олег, в прихожей лампочка перегорела". Командует, как генерал.
А ночью рыдает, словно мир рушится.
— Олег, а что с твоим отцом случилось? Ты же толком не рассказывал.
Он поморщился, переключил канал.
— Андрей Петрович умер, когда мне было два. Сердце. Мама одна меня растила. Что тут рассказывать?
— А фотографий его нет?
— Есть одна. В альбоме у мамы.
Я видела этот альбом. Толстый, в кожаном переплете, стоит на комоде в комнате Раисы Михайловны. Но заглядывать туда как-то не решалась. Не мое дело, в конце концов.
Только почему тогда она плачет каждую ночь уже тридцать с лишним лет?
В конце февраля плач прекратился.
Я проснулась в обычное время, готовая к привычному концерту скорби. Но за стеной была тишина. Оглушающая, непривычная тишина.
— Олег, — тихо позвала я. — Послушай. Тихо ведь.
Он приподнялся на локте, прислушался.
— И хорошо. Может, наконец-то перестанет.
Но мне стало тревожно. Что-то было не так. Эта тишина казалась неправильной, пугающей.
Утром я первая вышла на кухню. Раиса Михайловна всегда вставала в семь, ставила чайник. Но сейчас было половина восьмого, а кухня пустовала.
— Олег! — крикнула я. — Иди сюда!
Мы нашли ее в кровати. Лежала на спине, лицо спокойное, руки сложены на груди. Будто уснула и не проснулась.
Врач скорой сказал, что сердце. Тихо, без мучений.
Олег держался молодцом, но я видела, как дрожат у него руки, когда он подписывал бумаги в морге. Мать есть мать, как ни крути.
Хоронили скромно. Пришли соседи, несколько дальних родственников. Олег произнес короткую речь о том, какой замечательной женщиной была Раиса Михайловна. Я стояла рядом и думала: а кто она была на самом деле? Эта женщина, которая плакала по ночам тридцать семь лет?
Через неделю после похорон мы начали разбирать ее вещи.
— Одежду отдадим в церковь, — решил Олег. — Книги можно продать. Посуду оставим себе.
Я взялась за комод. В верхнем ящике лежали документы, в среднем — белье, в нижнем...
— Олег, иди сюда.
В нижнем ящике, под стопкой простыней, лежала обувная коробка. Старая, потертая, обвязанная бечевкой.
Олег разрезал узел. Внутри оказались кассетный магнитофон и стопка аудиокассет. Каждая подписана аккуратным почерком Раисы Михайловны.
"Виктор. Первая встреча. 1970".
"Наш разговор о будущем. Лето 1970".
"Последнее свидание. Октябрь 1970".
Виктор? Кто такой Виктор?
Олег взял кассету с надписью "Последнее свидание", вставил в магнитофон. Нажал "плей".
Сначала тишина, потом шорох, а затем два голоса. Молодые, взволнованные.
— Рая, ну что ты плачешь? Все уладится. Отец поймет.
— Не поймет, Витя. Он сказал: выбирай. Или ты, или семья.
— А ты что выбираешь?
Долгая пауза. Потом рыдания.
— Я не могу, Витя. Не могу остаться без семьи. Прости.
Олег остановил запись. Лицо у него стало серым.
— Что это значит? — спросил он глухо. — Кто этот Виктор?
Я молчала. А в голове крутилась одна мысль: а что, если Андрей Петрович — не твой отец?
Мы прослушали все кассеты. Там была целая история любви. Раиса и Виктор познакомились на танцах в Доме культуры. Ему было шестнадцать, ей — тридцать два. Но между ними вспыхнуло что-то настоящее.
На записях они мечтали о совместном будущем, строили планы. Виктор работал слесарем на том же заводе, где позже будет работать Олег. Простой парень из рабочей семьи.
А отец Раисы был начальником геологической партии. Для него слесарь — не пара дочери.
— Или он, или мы, — повторял строгий голос на одной из записей. — Выбирай, Раиса.
И она выбрала семью.
Последняя запись датирована мартом 1971 года. Голос Раисы, усталый, надорванный:
— Витя, если ты когда-нибудь это услышишь... Я родила. Мальчика. Он похож на тебя. У него твои глаза, твои руки. Я назову его Олегом. Андрей Петрович согласился дать ему свою фамилию. Он хороший человек, Витя. Он не виноват, что я его не люблю.
Олег сидел на полу среди разбросанных кассет. Лицо белое, как мел.
— Значит, вся моя жизнь — ложь, — сказал он наконец. — Андрей Петрович мне не отец. А настоящий отец... Где он? Жив ли?
Я взяла телефонную книгу. Виктор Семенович Кузнецов. Адрес в старом районе города.
— Олег, может, съездим к нему? Познакомимся?
— Нет, — резко сказал он. — Не поеду. И тебе запрещаю.
— Почему?
— Потому что Андрей Петрович был моим отцом! Он меня растил, он давал мне деньги на учебу. А этот... этот Виктор где был, когда мне было трудно? Где был, когда мама болела?
— Олег, он же не знал...
— Не знал? А узнать не хотел? Тридцать семь лет прошло. Если бы хотел найти, нашел бы.
Я поняла: Олег боится. Боится узнать правду, боится разрушить привычную картину мира. Ему удобнее считать Виктора чужим человеком.
Но мне не было удобно. Каждую ночь я вспоминала тот плач Раисы Михайловны. Она оплакивала свою загубленную любовь, свою трусость. Всю жизнь жалела о сделанном выборе.
А Виктор? Что он чувствовал все эти годы? Знал ли, что у него есть сын?
Через неделю, когда Олег был на работе, я поехала по указанному в справочнике адресу.
Дом старый, деревянный, во дворе сарай и огород. Дверь мне открыл мужчина лет семидесяти. Высокий, худой, с добрыми глазами.
— Вы Виктор Семенович Кузнецов?
— Да. А вы...
— Я жена Олега. Сына Раисы Михайловны.
Он побледнел, схватился за косяк.
— Райка... Как она?
— Умерла месяц назад.
Виктор Семенович закрыл глаза, постоял молча. Потом пригласил в дом.
Дом оказался небогатым, но уютным. На столе фотография: молодая Раиса смеется, обнимая парня в рабочей куртке.
— Всю жизнь одну эту фотографию и берег, — сказал он, заметив мой взгляд. — Больше ничего у меня от нее не осталось.
— Олег очень похож на вас, — сказала я.
— Знаю. Видел его пару раз на заводе, когда он еще там работал. Издалека смотрел. Хотел подойти, познакомиться, но... Как объяснить? Здравствуй, сын, я твой настоящий отец?
— А почему вы не женились? За все эти годы...
Он усмехнулся грустно.
— А зачем? После Райки все женщины казались... не теми. Она была единственная. Я так и не понял, за что она меня полюбила. Я же простой слесарь, а она — красавица, умница, из хорошей семьи.
Мы говорили два часа. Виктор Семенович рассказывал о своей жизни, о работе, о том, как тосковал по Раисе. Простые, честные слова без красивостей.
Когда я уходила, он дал мне конверт.
— Если Олег захочет... Там фотографии. И письмо. Я его много лет назад написал, да так и не решился передать.
Дома меня ждал взбешенный Олег.
— Где была? Соседка видела, как ты из дома выходила!
— Ездила к твоему отцу.
— К какому отцу? Андрей Петрович умер!
— К Виктору Семеновичу.
Олег побледнел, потом покраснел.
— Как ты смела! Я же тебе запретил!
— Ты мне не начальник, Олег. И этот человек имеет право знать о том, что его сын существует.
— Я ему не сын! Понимаешь? Сын — это не только кровь. Сын — это тот, кого растили, кому дали имя, за кого отвечали.
— А любовь? А правда? Разве это ничего не значит?
Олег выхватил у меня конверт, разорвал, не открывая.
— Никакой правды не существует! Есть моя жизнь, и в ней нет места этому... этому чужому человеку!
Я смотрела на разорванные фотографии, разлетающиеся по полу. И поняла: мы с Олегом разные люди. Я хочу знать правду, какой бы она ни была. А он предпочитает удобную ложь.
— Олег, Раиса Михайловна плакала каждую ночь тридцать семь лет. Она сожалела о своем выборе. Неужели ты не понимаешь?
— Понимаю, что мать была слабой женщиной. Но я не слабый. Я знаю, что правильно, а что нет.
— Правильно — это предать человека, который всю жизнь тебя любил?
— Правильно — это не разрушать то, что построено годами!
Мы кричали друг на друга, а потом замолчали. Между нами легла пропасть, которую уже не перешагнуть.
В ту ночь я лежала без сна и думала: а что если уйти? Что если признать, что мы не подходим друг другу?
Раиса Михайловна сделала выбор в пользу семьи и всю жизнь об этом жалела. Олег делает выбор в пользу лжи и будет жалеть тоже.
А я? Какой выбор сделаю я?
Утром я собрала вещи.
— Куда? — спросил Олег.
— К подруге. Временно.
— Из-за этой истории с... с ним?
— Не из-за него. Из-за нас. Мы оказались чужими людьми, Олег.
Он молчал, глядя, как я складываю одежду в сумку.
— Может, еще подумаешь?
— Уже подумала. Не хочу прожить жизнь, как твоя мать. Не хочу каждую ночь оплакивать то, что могло бы быть.
Я ушла и не оглянулась.
Через месяц подала на развод. Олег не сопротивлялся.
Иногда встречаю его в городе. Постарел, осунулся. Живет один в материнской квартире. Работает слесарем в управляющей компании.
А я сняла маленькую квартирку на окраине, веду бухгалтерию для трех фирм. Денег хватает. Главное — у меня есть тишина. Та самая тишина, о которой я мечтала полгода.
Только иногда, засыпая, я думаю: а что если бы Олег оказался смелее? Что если бы он захотел узнать правду о своем отце?
Но это уже не мои вопросы. У каждого свой выбор.
А Виктор Семенович так и не узнал, что его сын существует.