Валентина Сергеевна встала и подошла к окну. Её силуэт на фоне зимнего дня казался хрупким, почти призрачным.
— Хочешь, расскажу тебе историю? — спросила она, не оборачиваясь.
Начало этой истории читайте в первой части.
— Мне было двадцать три, когда я родила Диму. Как и ты сейчас, я мечтала о карьере, хотела работать в театре, быть костюмером. Но свекровь — Димина бабушка — сказала: «Зачем тебе эти глупости? Ребёнка воспитывать надо». И я послушалась.
Она повернулась ко мне, и я увидела в её глазах что-то новое — не привычную уверенность, а растерянность.
— Потом, когда Дима пошёл в школу, я снова попробовала найти работу. Но муж сказал: «У нас дома беспорядок, ужины невкусные, ребёнок без присмотра. Займись семьёй». И я опять послушалась.
Валентина Сергеевна села обратно за стол, взяла в руки фотографию Миши, которая стояла между солонкой и сахарницей.
— А потом Дима вырос, муж умер, — продолжала она, гладя пальцем стеклo рамки. — И оказалось, что за сорок лет я так и не поняла, кто я такая. Кроме как мама и жена. А этих ролей больше не было нужно.
Я молча слушала, чувствуя, как внутри что-то переворачивается.
— И когда Дима привёл тебя знакомиться, я увидела в твоих глазах то, что потеряла сама, — Валентина Сергеевна посмотрела на меня. — Уверенность. Планы. Знание того, чего ты хочешь. И мне стало... завидно. И страшно.
— Страшно? — переспросила я.
— Что ты сделаешь всё правильно. Что у тебя получится то, что не получилось у меня. Что ты будешь счастлива без моих советов, — она горько усмехнулась. — Глупо, да? Завидовать невестке и одновременно пытаться ей помочь.
За стеной заплакал соседский ребёнок — тонко, протяжно. Валентина Сергеевна вздрогнула и машинально посмотрела в сторону звука.
— Вот и начала я «помогать», — продолжила она. — Сначала искренне. Потом... потом поняла, что когда вы принимаете мою помощь, я чувствую себя важной. Нужной. Живой, наконец.
— Но почему вы не сказали? — спросила я. — Почему не объяснили?
— А что объяснить? — развела руками свекровь. — Что я несостоявшаяся женщина, которая пытается прожить вторую жизнь через сына и невестку? Что все мои советы — это попытка доказать себе, что я не зря прожила жизнь?
Мы сидели молча. В кухне пахло остывшим борщом и свежими булочками, которые Валентина Сергеевна пекла каждое воскресенье для нас.
— Знаешь, Оля, — сказала она наконец, — сегодня утром, когда собиралась к вам ехать с этими документами про садик, я посмотрела в зеркало и подумала: «Опять ты идёшь устраивать чужую жизнь». Но не смогла остановиться.
— Валентина Сергеевна...
— Нет, дай я договорю, — она подняла руку. — Когда ты на меня накричала, мне стало... легко. Впервые за много лет. Потому что наконец кто-то сказал правду. То, что я сама себе боялась признать.
Соседский ребёнок перестал плакать. В наступившей тишине особенно отчётливо слышалось тиканье часов.
— А теперь скажи мне честно, — попросила свекровь, — что мне делать? Как научиться жить своей жизнью в шестьдесят лет? Как перестать лезть в вашу?
Вопрос повис в воздухе. Я смотрела на эту женщину — всегда такую уверенную, всезнающую — и видела перед собой растерянного человека, который просил о помощи.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но, может, начать с малого?
— С чего?
— С садика, например, — я улыбнулась. — Давайте мы сами решим, куда отдавать Мишу. А вы... а вы расскажете мне про театр. Про то, кем хотели быть.
Валентина Сергеевна удивлённо посмотрела на меня.
— Зачем тебе это?
— Потому что я вас совсем не знаю, — сказала я, и это была правда. — Знаю только свекровь, которая всё решает за других. А кто такая Валентина Сергеевна — женщина, которая мечтала о театре, — понятия не имею.
На её лице медленно появилась улыбка — первая за всё время нашего разговора настоящая улыбка.
— А ты знаешь, — сказала она задумчиво, — в нашем районе открыли курсы кройки и шитья для взрослых. Я вчера мимо проходила, думала: «Глупости какие, в моём-то возрасте». А может, и не глупости?
— Точно не глупости, — заверила я. — А документы из садика заберёте?
— Завтра же, — кивнула она. — И извинюсь перед заведующей за самодеятельность.
Мы ещё час сидели на кухне, пили чай с её булочками и говорили. Впервые не о том, что нам нужно сделать или купить для Миши, а просто так. О театре, о молодости, о том, какие платья она шила себе в студенческие годы.
Когда я собиралась уходить, Валентина Сергеевна вдруг обняла меня.
— Спасибо, Оленька, — прошептала она. — За то, что не побоялась сказать правду.
— А спасибо вам за то, что не побоялась её услышать, — ответила я.
Через полгода мы отдали Мишу в садик рядом с нашим домом. А Валентина Сергеевна записалась не только на курсы кройки, но и в театральную студию для взрослых. Говорит, хочет наконец понять, кем могла бы быть, если бы не боялась жить своей жизнью.
И знаете, что самое удивительное? Когда она перестала нас опекать, мы сами стали чаще звонить и приглашать в гости. Потому что теперь у неё есть что рассказать — свои новости, свои впечатления, свою жизнь.