Я всегда мечтала, чтобы у моего сына были глаза его отца. Но когда эти глаза, точная копия карих, смеющихся глаз моего покойного мужа Миши, вдруг наполнились холодной, звериной ненавистью и упрекнули меня в самом чудовищном предательстве, я поняла — моя жизнь закончилась.
— Ты всегда врала мне, — прошипел семнадцатилетний Артем, отступая от меня к окну, будто я была прокаженной. В его руке был зажат тот самый листок бумаги, который он вытащил из конверта с результатами генетического теста, подаренного на день рождения кем-то из «друзей». — Кто мой отец? Говори! Кто он?!
Я не могла вымолвить ни слова. Горло сдавила стальная удавка паники. Я годами боялась этого момента, молилась, чтобы он никогда не наступил, вымаливала у бога прощения за ту аферу, которую провернула с самой жизнью.
— Артем, милый, это ошибка… — попыталась я соврать в очередной раз, но голос сорвался.
— Ошибка? — он дико засмеялся и швырнул листок мне в лицо. — Здесь черным по белому! У меня и у… у дяди Лёши… 25% совпадений! Это дядя! Понимаешь? Мой отец — твой брат! Ты спала с братом моего отца? Ты что, совсем еб…?!
Он не договорил. Слово застряло у него в горле, и он просто смотрел на меня с таким отвращением, что мне захотелось провалиться сквозь землю. В его глазах, этих глазах, которые я так обожала, я видела не своего мальчика, а судью, выносящего мне приговор.
И этот приговор был справедлив.
Всё началось не с измены. Оно началось с любви. Страстной, всепоглощающей, какой-то юношеской и очень чистой любви к Мише. Мы познакомились в институте, он был старше, с шикарной шевелюрой и улыбкой, от которой таял лед. Его брат, Алексей, был его полной противоположностью — молчаливый, замкнутый, серьезный инженер. Они были близнецами, но абсолютно разными. Миша — душа компании, Леша — его тихая, невидимая тень.
Мы поженились, и я искренне считала, что так будет всегда. Мы с Мишей строили планы, мечтали о детях. А Леша был всегда рядом. Немного странный, вечно чем-то озабоченный, но свой парень. Он часто бывал у нас, мы ездили вместе на шашлыки, он помогал Мише чинить машину. Я привыкла к его присутствию, как к привычной детали интерьера.
А потом случилась та авария. Пьяный водитель, ночная трасса, скорая, которая приехала слишком поздно. Миша умер у меня на руках, не приходя в сознание. Последнее, что я помню из той ночи, кроме его белого лица, — это как Алексей, всегда сдержанный и холодный, бился в истерике у дверей реанимации, и санитарам пришлось его держать. Мы потеряли его вместе. Но я потеряла мужа, а он — брата.
После похорон мир для меня перестал существовать. Я была пустой оболочкой, которая mechanically ходила на работу, платила по счетам и ночами рыдала в подушку. И именно в этот момент Алексей стал моей опорой. Он приходил каждый день. Молча готовил еду, молча убирался в квартире, молча сидел рядом, когда у меня начиналась очередная истерика. Он не лез с словами утешения, он просто был рядом.
И однажды, в очередную годовщину, самую страшную, первую без него, я не выдержала. Я напилась до состояния нестояния. Помню жуткую, животную тоску, помню, как рыдала в гостиной на полу. Помню, как Алексей пытался меня уложить спать, а я вцепилась в него и начала причитать: «Миш, не уходи, пожалуйста, вернись!»
Я не помню всего. Помню обрывки. Запах его одеколона, который был таким же, как у Миши. Грубоватые руки на моей спине. Его сломанное, прерывистое дыхание. И страстный, горький, пьяный поцелуй, в котором было столько боли, одиночества и отчаяния, что сопротивляться было невозможно. Мы искали утешения друг в друге, мы пытались воскресить того, кого потеряли, в самом примитивном, животном смысле. Это была не страсть. Это было самоуничтожение.
Утром я проснулась от стыда. Ужасного, всепоглощающего стыда. Алексей лежал рядом и смотрел в потолок. Его лицо было каменным.
— Прости, — прошептал он хрипло. — Этого не должно было случиться.
— Уходи, — было всё, что я смогла выдавить из себя.
Он ушел. И мы никогда больше не обсуждали ту ночь. Он снова стал далеким братом моего покойного мужа, который изредка звонит и справляется о делах. А через два месяца я узнала, что беременна.
Первой моей мыслью была паника. Чей ребенок? Статистически шансы были равны. Но сердце, израненное горем, цеплялось за соломинку. Я хотела, чтобы это был ребенок Миши. Последний подарок, последняя часть его, оставшаяся со мной. Я так отчаянно хотела в это верить, что сама себя убедила.
Я сказала Алексею, что беременна. По телефону. Долгая пауза, а потом тихий, безэмоциональный голос: «Поздравляю. Миша был бы счастлив». И всё. Он предложил финансовую помощь, я отказалась. Я строила свою красивую ложь и не хотела, чтобы в ней был кто-то еще.
Артем родился. Вылитый Миша. Такие же глаза, такие же ямочки на щеках, когда он улыбался. Я вздохнула с облегчением. Ложь стала правдой. Для меня. Для всех. Я рассказывала ему бесконечные истории о его отце-герое, показывала фотографии, лелеяла в нем образ того человека, которого он никогда не знал.
Алексей держался на расстоянии. Он был «дядей Лёшей», который дарил на день рождения дорогие подарки, водил в зоопарк и смотрел на моего сына таким сложным, тоскливым взглядом, что у меня замирало сердце. Иногда я ловила себя на мысли, что он тоже знает. Или догадывается. Но мы хранили молчание, как два сообщника, похоронившие страшную тайну.
И вот тайна вырвалась на свободу. Она сидела сейчас напротив меня в лице моего сына, моего Артема, который смотрел на меня не как на мать, а как на чудовище.
— Почему? — спросил он уже без злости, с какой-то безнадежной усталостью. — Почему ты врала все эти годы?
Что я могла ему сказать? Что я была молода, безумна от горя и напугана? Что я сама себя обманывала, потому что правда казалась слишком ужасной? Это прозвучало бы как жалкие оправдания.
— Я любила твоего отца, — начала я, с трудом подбирая слова. — А потом его не стало. И я… мы с дядей Лёшей… мы оба его очень любили. Мы потеряли его. И в ту ночь мы потеряли голову от горя. Это была ошибка. Чудовищная ошибка. Но ты… — я посмотрела на него, и слезы, наконец, хлынули ручьем. — Ты никогда не был ошибкой. Ты был спасением. Для нас обоих. Я видела в тебе Мишу, я хотела, чтобы ты был его сыном. Так сильно хотела, что поверила в это сама. Прости меня. Прости, что оказалась слабой. Прости, что обманула тебя.
Он молчал. Минуту, две, десять. Потом встал и молча ушел в свою комнату, хлопнув дверью.
На следующий день он не вышел к завтраку. И послезавтра. Он не разговаривал со мной. Дом превратился в ледяную пустыню.
В отчаянии я позвонила Алексею. Сказала, что Артем всё знает. На том конце провода повисла мертвая тишина, а потом он просто сказал: «Я приеду».
Он пришел, постаревший на десять лет за одну ночь. Артем вышел из комнаты увидеть его. Они стояли друг напротив друга в гостиной — отец и сын.
— Зачем ты пришел? — спросил Артем с вызовом.
— Чтобы посмотреть тебе в глаза, — тихо ответил Алексей. — И сказать, что твоя мать — самый сильный человек, которого я знаю. Она вырастила тебя одна. Она сделала из тебя человека. А я… я был трусом. Я знал и молчал. Потому что боялся этой минуты. Боялся твоего взгляда. Прости. Прости нас обоих.
Артем смотрел то на него, то на меня. В его глазах бушевала война: обида, ненависть, растерянность и та самая, неистребимая связь, которую не разорвать даже самым страшным обманом.
Он не простил нас в тот день. И не на следующий. Прощение — это не моментальный акт, это долгая дорога, вымощенная болью, разговорами ночами напролет и слезами.
Но первый шаг был сделан. Правда, как хирургический скальпель, больно разрезала нашу семейную ложь, чтобы дать шанс зажить настоящей, живой ткани отношений. Пусть шрам останется навсегда. Но под ним уже не будет гноящейся тайны.
Иногда я ловлю себя на мысли, что смотрю на Алексея и вижу в его сдержанной улыбке, обращенной к Артему, то же, что и в его глазах — горькую радость и признание. Мы не стали парой. Слишком много боли и призраков между нами. Но нас навсегда связал тот самый мальчик с карими глазами, который, в конечном счете, оказался не сыном моего мужа и не сыном моего брата.
Он оказался просто моим сыном. И этого было достаточно, чтобы начать всё сначала.