1964 год был на редкость щедрым на события. Недавно отгремел полёт Титова, по улицам ещё ходили вагончики с надписью «Хлеб» и «Молоко», а семье машиниста Василия и истопника Маргариты удалось «достать» настоящую цегейковую шубку для своей дочери Галины
Это ли не чудо? Не какая-нибудь заячья или капроновая подделка, а самая что ни на есть настоящая, белая, пушистая, с воротником, в котором можно было утонуть. Достали её родители с трудом, можно сказать, совершили трудовой подвиг.
Но в те суровые и справедливые времена просто так, с бухты-барахты, новую вещь носить было не положено. Нужен был повод серьёзный. Праздник какой или визит к самому начальнику депо или на крайний случай – к очень хорошим знакомым.
Ноябрь подмороживал, с утра лужи схватывались хрупким ледком. Галька, которой было 9 лет и вся её натура состояла из сплошного ожидания, каждый день высовывала нос на улицу и докладывала: «Мама, уже пахнет зимой! Уже можно?»
И вот он, звёздный час! Родители собрались в гости к тем самым хорошим знакомым. Мама Рита надела своё лучшее платье, папа Василий начистил ботинки до зеркального блеска.
— Галя, — сказала мама, — можешь уже одеться и выйти на полчасика, пофорсить. Только смотри… без твоих фокусов!
Гальке в таких случаях два раза повторять было не надо. Она обулась, нацепила на себя вязаную шапку и облачилась в новую шубу. О, это был миг торжества! Шуба была ей слегка великовата, и от этого Галька чувствовала себя не девочкой, а белым медвежонком, важным и пушистым. Она вышла за калитку.
В конце улицы, ну или в начале — это с какой стороны заходить, несли свою собачью службу местные дворяне — пёс Барбос с подручным, двортерьером Шариком. Они были старыми, хоть и не раз признанными врагами Гальки. Обычно, завидев её, псы делали вид, что заняты крайне важным делом – чесанием уха или охраной вон той интересной лавочки.
Но сегодня всё было иначе. Галька, окрылённая величием момента, не смогла пройти мимо. Она остановилась, приняла вызывающую позу и крикнула:
— Что, не признали?
Псы подняли головы. Барбос насторожился. Шарик перестал чесать задней лапой ухо. В их собачьих головах происходила сложная мыслительная операция: «Запах знакомый. Голос знакомый. А вид… вид новый, белый и наглый. Неопознанный пушистый объект! Тревога!»
Галька для пущей важности топнула ногой и состроила им рожицу. И тут что-то в их собачьих мозгах щёлкнуло. Не признали они забияку в новом обличье! Или, может, признали, но решили, что такая наглая шуба требует немедленной экзекуции.
Барбос, нарушая все пакты о ненападении, издал негромкий рык и сделал предупредительный выпад. Шарик, всегдашний подстрекатель, поддержал его визгом.
Галька от неожиданности отступила. Это была роковая ошибка. Для собак это стало сигналом: «враг дрогнул!». Дальше всё было как в тумане. Не кусаясь (табу на человека всё-таки соблюдалось свято), они с яростным лаем принялись трепать ненавистную белую шубу.
Это был не бой, это было стихийное бедствие. Галька отбивалась, псы рвали и метали. Клочья цегейкового меха летели во все стороны, словно первый снег.
Через пять минут всё было кончено. Барбос, удовлетворив своё чувство справедливости, отступил, тяжело дыша. Шарик, лизнув Гальку в испуганное лицо, тоже отошёл. А на месте белого медвежонка стояла Галька. Но шубы на ней уже не было. Вернее, она была, но теперь это было нечто абстрактное, напоминающее бахрому на старом ковре или банную мочалку.
В этот самый момент из дома выходили сияющие родители. Мама Рита поправляла причёску, папа Василий осматривал свои ботинки на предмет идеального «начищения».
Калитка скрипнула.
На пороге стояла их дочь. Из белого облака она превратилась в растрёпанного цыплёнка. Вид у неё был настолько виноватый, что, кажется, мог бы остановить паровоз на полном ходу.
Мама Рита ахнула. Василий выпучил глаза.
Наступила тишина, которую можно было резать на кусочки и закатывать в банки на зиму.
Первым нарушил молчание папа. Он осмотрел Гальку с ног до головы, потом посмотрел в стороны, где собаки с невинным видом укладывались на своём месте, и произнёс голосом, которым, наверное, объявлял остановки на железной дороге:
— Так. Значит, война с четвероногим империализмом закончилась безоговорочной капитуляцией твоей новой шубы?
Галька только кивнула. Она не плакала. На самом деле всё внутри у неё ликовало. Это же какое приключение с ней случилось. И она из такой передряги вышла «сухой из воды». Ну как сухой…
Мама Рита, придя в себя, вздохнула так, что с калитки иней посыпался.
— Ну что ж, — сказала она с странным спокойствием человека, пережившего всё. — Пошли!
И они пошли. Папа Василий в начищенных ботинках, мама Рита, у которой под пальто было надето её лучшее платье, и между ними – маленький, виноватый комок ценной, но жестоко потрёпанной цегейки.
А собаки смотрели им вслед и виляли хвостами. Они знали, что выполнили свой долг. Неопознанный объект был опознан, обтрепан и больше не представлял угрозы спокойствию двора.
