Глава 4
Утром Григорий пришёл на работу раньше обычного. Не спалось — всю ночь в голове прокручивались события последних дней. Толкачёв под арестом, Слесарев отстранён от должности, а он, вчерашний стажёр, оказался в центре скандала, который обсуждали уже в соседних отделах.
У раздевалки его ждал Злобин. Стоял у окна, курил, смотрел на серое ноябрьское небо. На столе лежал новый служебный жетон.
— Товарищ подполковник, доброе утро, — поздоровался Григорий.
— Утро, — кивнул Злобин, не оборачиваясь. — Бери жетон.
Григорий взял металлическую пластинку, прочитал: «Оперуполномоченный Малышев Г.А.» Никаких приставок «стажёр». Просто — оперуполномоченный.
— Алексей Сергеевич, а как же испытательный срок?
— Кончился вчера ночью. В ломбарде. — Злобин затушил сигарету, повернулся к Григорию. — Поздравляю, Малышев. Теперь ты полноценный сотрудник.
Никаких речей, рукопожатий или хлопанья по спине. Злобин просто молча положил руку ему на плечо, сжал — один раз, коротко. Но в этом жесте было больше признания, чем в любых словах.
— А что теперь?
— Теперь работать. Дел много, народ после вчерашнего нервный. — Злобин направился к выходу, на пороге обернулся. — И кофе нормальный завари. На двоих. Растворимая дрянь эта мне надоела.
В отделе встречали по-разному. Кто-то здоровался как обычно, кто-то отводил глаза. Участковый Кротов подошёл, пожал руку:
— Молодец, Григорий. Правильно поступил.
— Да не знаю уже, что правильно, что нет.
— Знаешь. Если бы не знал — не стал бы действовать.
Дня три в отделе висела напряжённая тишина. Потом постепенно жизнь вошла в прежнее русло. Новые дела, новые задержания, бесконечная бумажная работа. Григорий втягивался в ритм, учился работать уже не как стажёр, а как полноценный опер. Злобин по-прежнему был требовательным, но теперь советовался с ним по мелким вопросам, иногда отправлял на задания одного.
Через неделю закрыли дело Каштановой. Основные преступники — двое рецидивистов — попались при попытке сбыть ещё одну партию краденого. Сдали сообщника, который наводил их на квартиры пенсионеров. Цепочка размоталась быстро.
— Малышев, — позвал Злобин, когда Григорий оформлял последние документы. — Поезжай к бабуле. Отдай вещи, возьми расписку.
— Какие вещи?
— Которые ещё не возвращали. Кольцо обручальное, часы настенные, шкатулка с документами. Всё в кладовой лежит.
Григорий взял пакет с вещественными доказательствами. Тяжёлый, увесистый. Внутри позвякивали какие-то мелочи — наверное, украшения.
Александра Петровна встретила его в халате и тапочках. За неделю она заметно постарела, но в глазах появился покой.
— А, молодой человек, — улыбнулась она. — Проходите, проходите.
— Александра Петровна, я привёз ваши вещи. Дело закрыто, преступники задержаны.
— Слава богу. А то я уж думала, только награды мужа и верну.
Григорий достал из пакета кольцо — простое золотое колечко, потёртое от многолетней носки. Потом старые часы с кукушкой, шкатулку красного дерева, несколько безделушек.
— Всё на месте?
— Всё, всё, — кивнула старушка, разглядывая кольцо. — Это мне муж ещё до Афганистана подарил.
Она надела кольцо на палец, покрутила. Подошло идеально.
— А вы как? Небось расстроились из-за того сотрудника?
— Немного, — признался Григорий. — Он мне земляк был.
— Ох, милый, — покачала головой Александра Петровна. — В войну тоже бывало — свои предавали. Больнее всего. Но что делать? Если каждого жалеть, кто тогда правду защищать будет?
Она поставила чай, достала печенье. Говорили обо всём понемногу — о погоде, о ценах, о том, как изменился район. Под конец разговора старушка спросила:
— А как вас зовут-то по имени-отчеству? Всё «молодой человек» да «молодой человек».
— Григорий Андреевич.
— А по должности?
Григорий выпрямился, почувствовал в кармане тепло новенького жетона:
— Оперуполномоченный Малышев.
— Вот и хорошо. Звучит солидно. — Александра Петровна улыбнулась. — Значит, повышение получили?
— Получается, что так.
— За дело. За правильное дело.
На обратном пути Григорий остановился у памятника воинам-интернационалистам. Небольшой, скромный — чёрная плита с именами погибших в Афганистане. Нашёл фамилию: «Каштанов Пётр Михайлович, 1946-1980».
Достал зажигалку Кузнецова, повертел в руках. Металл потеплел от прикосновений. Интересно, что чувствовал майор, когда передавал её Злобину? И что почувствует он сам, когда придёт время передать дальше?
В отделе горел свет. Злобин сидел за столом, разбирал какие-то бумаги. Рядом дымился свежий кофе — не растворимый, а нормальный, из турки.
— Как съездил? — спросил подполковник, не поднимая головы.
— Нормально. Расписку взял, вещи отдал. Старушка довольна.
— Хорошо. Садись, кофе пей. Завтра новое дело начинаем.
— Какое?
— Обычное. Кража со взломом. Только на этот раз без стажёров и предателей. Просто ты, я и работа.
Григорий налил кофе в кружку с надписью «Лучший опер». Горячий, крепкий, с запахом настоящего зерна. Совсем не то, что растворимая дрянь из автомата.
— Алексей Сергеевич, а можно вопрос?
— Валяй.
— Вы жалеете, что тогда, в молодости, продешевили?
Злобин поднял голову, посмотрел внимательно:
— Каждый день. Но исправить нельзя. Зато ты теперь знаешь — как не надо делать.
— А если бы я тогда промолчал про Толкачёва?
— Не знаю. Может, ничего страшного и не случилось бы. — Злобин затянулся, выпустил дым. — А может, через месяц Толкачёв сдал бы ещё одну квартиру, и там кого-нибудь убили. Или ты сам начал бы привыкать к компромиссам. Мало ли. Но одно точно знаю — жить с этим тебе было бы тяжелее, чем с тем, что есть сейчас.
Григорий кивнул, допил кофе. За окном стемнело окончательно, включились фонари. Где-то в городе уже совершались новые преступления, которые им предстояло раскрывать. Обычная работа обычных людей, которые каждый день выбирают между удобным и правильным.
Предыдущая глава 3: