На краю пшеничного поля, там, где вели свое безмолвное наступление сорняки, стоял он. Пугало по имени Джереми. Мешковина, набитая соломой, выцвела до бледно-серого; шляпа с дырявыми полями свисала набок, словно подмигивая прохожим. Его руки, также набитые прелой соломой, растопыривались в стороны, и казалось, что он застыл в вечном танце. Лицо — старый мешок с нарисованными углем глазами и кривой строчкой рта — казалось грустным даже в полдень, когда солнце золотило тяжелые колосья, а легкий ветерок, пролетая, легонько касался соломы, торчащей из-под шляпы несчастного пугала.
Некоторое время назад к Джереми начал прилетать соловей Льюис, единственный друг незадачливого стража. Джереми очень дорожил этими визитами, потому что (хотя он никогда бы и никому не признался в этом) ему невыносимо было чувство тоски, сопровождавшее его все годы, что он сторожил урожай на этом поле. Льюс был всегда весел, приветлив с Джереми, рассказывал новости с соседних полей и старался хотя бы на словах поддержать пугало, отчаявшееся решить главную проблему своей жизни. А проблема Джереми была в воронах. Стая черных, как смоль, птиц безостановочно кружила над полем, игнорируя соломенного стража.
Сейчас до визита Льюиса оставался еще час, и Джереми терпеливо ждал друга.
— Эй, тряпка! — вдруг услышал Джереми резкий окрик. Это каркнул Бартоломью, чёрный ворон с перьями, давно выцветшими от старости. — И что ты здесь торчишь? Ты никому не страшен, — каркал Бартоломью. — Твоя тень даже мышей не пугает.
Джереми молчал, но по ночам, когда ветер шелестел в его соломенных жилах, пугало мечтало доказать обратное.
— Надо стать страшнее, — советовал Льюис, выдергивая клок сена из бока Пугала. — Добавь ужаса!
Джереми старался изо всех сил, но вороны во главе с Бартоломью лишь смеялись над ним и даже приводили с собой ворон с других полей, чтобы поиздеваться над пугалом.
Льюис утешал Джереми, говорил, что вот сейчас пугало уже намного страшнее, чем было даже день назад, но его слова не могли успокоить несчастного. Вороны продолжали смеяться, и лишь поддержка Льюиса помогала пугалу совсем не пасть духом.
Однажды, когда осень уже окончательно вступила в свои права, и ураган носил по полю оставшиеся зерна, Льюис, обычно вертлявый, казался каким-то смущенным:
— Знаешь, там, за холмом… новое поле. И пугало там новое, электрическое. Ты извини, но я теперь там буду. Меня там ждут. — Льюс взмыл вверх, унося в клюве клочок соломы из бока Джереми — «на память».
Джереми остался один. Тоска и одиночество сжали соломенное сердце, а тут еще и Бартоломью с компанией снова объявился.
— Знаешь, от тебя толку, как от кармана с дырой, — ворон уселся на плечо пугала, оставляя на мешковине царапины когтями. — Вчера стая из пяти ворон утащила даже те жалкие остатки зерна, которые оставили люди. И что ты сделал? Ничего!
Джереми промолчал. Он ненавидел своё предназначение. Каждый крик ворон резал его набитое сеном сердце. Но как защитить поле?
На следующее утро Джереми изогнул палку-руку, имитируя угрозу. Бартоломью покатился по земле, хлопая крыльями:
— Ха! Ты похож на пьяного журавля!
Спустя некоторое время на поле пришел фермер Грэм. Он окинул скептическим взглядом Джереми, хмыкнул и на следующий день принёс новую шляпу, в надежде придать пугалу более устрашающий вид, но вороны все также продолжали кружить над полем, и не думая улетать.
Беда пришла с ненастьем. Джереми, промокший до соломинки, вдруг резко дёрнулся под порывом сильного ветра и сломал жердь, скрепляющую его спину. С треском развалившись, он упал лицом в лужу. Увидев это, Бартоломью разразился отборнейшей бранью и три часа таскал ветки, пытаясь собрать пугало обратно.
— Идиот, — клекотал он, завязывая узлы клювом. — Кто же так падает? Смотри, солома из уха торчит.
Кое-как собранный стараниями Бартоломью Джереми продолжил нести вахту, пока однажды, когда осень раскрасила поле в медные тона, Грэм вновь подошел к пугалу.
— Пора тебя на свалку, старина, — хмуро пробормотал он, осматривая Джереми. — Купил электронную штуковину с громкоговорителем.
В ту ночь Бартоломью впервые не улетел ночевать на свой дуб. Он носился из конца в конец, собирая гнилые яблоки, перья, даже блестящую пробку — всё, что могло привлечь внимание. Утром фермер ахнул, увидев пугало: на голове Джереми красовался венец из колючек лопуха, на шее — ожерелье из пуговиц, а у ног лежала аккуратно уложенная дохлая крыса.
— Чёрт возьми, — только и произнес Грэм, почесав затылок, но решил пока оставить Джереми на посту.
Зима пришла неожиданно. Когда первая метель засыпала поле, Бартоломью вцепился когтями в плечи Джереми, прячась под его шляпой.
— Слушай, тряпка… — голос ворона дрогнул. — У меня в гнезде осталось еще много побрякушек. К весне мы из тебя такое страшилище сделаем!..
Ледяной ветер оборвал фразу. Утром фермер нашёл их: ворон, вмёрзший в мешковину, будто чёрная брошь на потрёпанном плаще и замершее пугало. На поле не было ни дуновения ветра и казалось, будто и Джереми навсегда уснул рядом со своим заклятым врагом, потому что иногда враги видят нас лучше, чем друзья.
А электронное пугало Грэм так и не поставил.