Подруги мои, сколько таких мужчин я видел! Красавец, компанейский, улыбка на миллион, смех — как в рекламе. И женщины падают, как летние яблоки. Только счастья в этом нет: такой выбирает не душу, а кошелёк. Пока однажды судьба не показывает ему спектакль — с занавесом, аплодисментами и финалом, где маски падают сами. У моей знакомой Насти был такой брат. Она гордилась им — пока не поняла, что перед ней не жених, а аккуратный нахлебник. И возмездие пришло — в лице актрисы, на настоящей сцене.
Настин брат-красавец
Андрей — высокий, широкоплечий, глаза светлые, на подбородке ямочка, которая сводит с ума тех, кто любит романтические обложки. С ним легко разговаривать: знает, что сказать продавцу, соседке, маме подруги и самому строгому охраннику в торговом центре. Настя — сестра младшая. С детства гордилась: «Это мой брат». В школьные годы он защищал её от хулиганов во дворе, в студенческие — носил пакеты, чинил розетки, умел выслушать и не лез «с советом». Вроде идеал.
Но у Андрея была одна чёткая привычка — незаметная, как тень. Девушки у него всегда попадались «не ахти сами по себе», как грубо говорили в компании, зато… с деньгами, или с квартирой, или с родителями, которые «могут помочь». Работа у Андрея была всегда «в процессе»: сегодня «в стартапе», завтра «на переговорах», послезавтра «на удалёнке», откуда почему-то не приходили деньги. Родители — Валентина Степановна и Пётр Иванович — устали терпеть: сын взрослый, а жить за счёт женщин не бросает.
— Андрюш, — говорил Пётр Иванович, шахтёрский сын, знающий цену копейке, — мужик не должен чужими кошельками на зиму запасаться.
— Пап, да что ты, — отшучивался Андрей. — Любовь — это инвестиции. Я вкладываюсь вниманием, они — стабильностью.
Подруги мои, вот тут и начинается тихая беда. Если мужчина привык получать от женщины «бонусы за обаятельность», он перестаёт понимать, что уважение — это не валюта, это воздух. Без него люди задыхаются.
Света. «Наконец-то нормальная» — подумала Настя
Света появилась в жизни Андрея как тихий светильник, который не бросается в глаза, зато при нём уютно. Настя увидела её в кафе рядом с КДЦ: тёмная юбка, светлая рубашка, волосы собраны, взгляд ровный. Не кукла, не «сториз-девочка», а нормальная — с голосом без писка. Настя впервые подумала: «Вот бы он с такой». Но слухи в наших дворах бегут быстрее автобусов: прошептали, что у Светы «богатые родители», папа — какой-то предприниматель, мама — бухгалтер в театре, квартира «в центре», да ещё и «машина личная».
Андрей влюбился с первого же дня — как он это умел. Подарки полились рекой: цветы не из киоска, а «с доставкой», браслетик, билеты в спа, «случайный» ужин в новом ресторане, где чек — как половина нашей зарплаты. Вечером он заходил к Насте и маме, ставил на стол коробки:
— Это Свете. Девочки, как думаете, ей понравится?
— А ты на что живёшь, сынок? — спрашивала Валентина Степановна.
— На проекты, мама, — отвечал Андрей легко. — Сейчас всё так делают.
Проекты, конечно, были. Один — «между делом», второй — «на подходе», третий — «в перспективе». А если честно — большую часть «сюрпризов» оплачивали родительские «временные займы».
— Запиши, — мялся Андрей, — через неделю верну. Там как раз один клиент.
Света принимала подарки спокойно. Благодарила — без этого восторга, который Андрей привык видеть. Настя нравилась её сдержанность. Она подумала: «Может, это та женщина, рядом с которой Андрей перестанет играть в маленького принца?»
Свадьба — как мираж
Через три месяца Андрей объявил: «Девочки, хотите новости? Предложение сделал». Мама всплакнула, Настя удивилась, Пётр Иванович сдержанно хмыкнул: «Ну, с Богом». А дальше началось кино под названием «откладываемая свадьба». Дата смещалась, как тень от облака. То «мест нет в ресторанах до осени», то «Света просит не шуметь, у них в семье траур», то «паспорт в загсе задержали» — Андрей приносил новые причины мягко и убедительно.
— Настя, ну ты же понимаешь, — говорил он, не глядя в глаза, — свадьба — это не штамп. Это процесс. Я хочу, чтобы всё было достойно.
— Достойно — это когда не за мамин счёт, — не выдержала Настя. — Сколько можно? Папа с мамой в долгах, а ты…
— Настя, — резал он улыбкой, — не учи. Я всё рассчитал.
Подруги мои, вот мой простой жизненный опыт: если мужчина много говорит «потом», «после», «чуть позже» — перед вами не стратег. Перед вами тот, кто оттягивает момент правды. «Давай завтра» — любимая фраза тех, кто сегодня живёт чужим.
Валентина Степановна спрятала от Андрея свою «чёрную заначку» — как будто это что-то решало. Но Андрей находил другие двери: «Мам, с карты на карту переведи, ресторан просит залог», «Пап, я перехвачу у тебя на неделю». Пётр Иванович пару раз сжал зубы и дал. Потом сказался «на командировке».
Настя взорвалась первой.
— Гоните его в шею! — сорвалось у неё. — Он отыгрывает старую роль: за чужой счёт — в рай.
Мама плакала. Папа молчал. Андрей обижался. Света… Света молчала.
Театр возмездия
И вот однажды Настя получила по почте конверт. Без обратного адреса. Внутри — пригласительный билет в театр на премьеру. «Большая сцена, премьера, просьба быть в зале за 10 минут до начала». На обороте — карандашом: «Возьмите родителей. Ничего не спрашивайте. Это важно». Настя показала мне — я был у них с утюгом, Пётр Иванович попросил «гладить рубашку на свидание с жизнью». Мы посмотрели друг на друга и решили: идём.
Вечер, зал полный. Пахнет пылью кулис и чужой надеждой — я люблю театры за это. Занавес открывается: декорации простые — стол, пара стульев, большой плакат «Охота на лис». Пьеса — будто про других: на сцене девушка рассказывает подруге о своём «женихе из будущего», который на деле — охотник за чужими кошельками. Зал смеётся — узнаёт себя. Мы улыбаемся — узнали некоторых знакомых.
И вдруг — пауза. Актриса (Света! Мы почти не сразу её признали — на сцене она была другой: стала выше, голос — глубже) выходит из роли, подходит к рампе, смотрит в зал, и прожектор мягко переезжает по креслам, останавливаясь на нашем ряду. Сердце Настино подпрыгнуло — я слышал, как она вдохнула.
— Дорогие зрители, — сказала Света. — Иногда театр — место, где мы возвращаем людям их правду. У нас сегодня маленькая вставка — документальная. Простите, режиссёр.
Из кулис выходят два человека в чёрном — не страшные, просто сотрудники театра. Держат конверт и прозрачный пакет. Света показала рукой — внимание на Андрея, который сидел через три ряда от нас. Он пришёл! Один, без леденца голосов, и смотрел на сцену с видом «сейчас всё решу».
— Андрей, — позвала Света спокойно, без обвинения. — Вы ведь не любите громких сцен? Я тоже. Поэтому мы подготовились тихо.
Она подняла прозрачный пакет. Внутри — аккуратно сложенные расписки: «Я, Андрей …, получил от Валентины Степановны … рублей на подготовку свадьбы», «Я, Андрей …, обязуюсь вернуть … до …», «Я, Андрей …, подтверждаю получение перевода от Петра Ивановича …». Подписи — его рукой, с датами. Андрей замер. Это была не ловушка, это было зеркало.
— Эти расписки вы подписали в присутствии моего знакомого юриста, — продолжала Света. — Потому что я пообещала, что не возьму ни копейки ваших родственников. Даже если вы подумаете, что берёте «в долг». Деньги здесь, — она похлопала по конверту, — возврат Пётру Ивановичу и Валентине Степановне. С процентами за бронь ресторана, которую я заранее отменила. И ещё — маленький подарок.
Она достала из второго конверта фотографию — не для унижения, для памяти. На ней — молодая женщина Оля, с которой Андрей встречался год назад. Именно ради неё всё и затеялось. Олю он оставил «без объяснений», взяв у неё «на бизнес». Света повернулась к залу:
— Оля — моя подруга. Она не пришла — ей тяжело сидеть перед тем, кто назвал её «сезонной инвестицией». Я решила сыграть богатую простушку. Посмотреть, на что клюёт «любовь» этого человека. Он клюнул.
Зал затих. Не было злорадства, был тяжёлый воздух. Пётр Иванович сжал кулаки под подлокотником, Валентина Степановна накрыла ладонь мужа своей, Настя смотрела на брата так, как смотрят на человека, который ещё жив, но уже всё потерял внутри.
— Андрей, — голос Светы стал мягче. — Вам не нужна я. Вам нужны чужие ресурсы. Это лечится только трудом. Возвращаю всё. И вы свободны. От меня, от моих родителей, от наших планов. А Олю — отпустите из своей памяти. Ей некогда быть вашим уроком. У неё теперь жизнь.
Она поклонилась — не низко, по-человечески. Зал молчал секунду, а потом зааплодировал — не ей, себе. Потому что каждый в этот момент вспомнил, где не хотел смотреть правде в глаза.
Крах красавца
После спектакля мы вышли на воздух. Пётр Иванович стоял, как гора, только глаза были мокрыми.
— Какие умные девки, — сказал он, пряча слёзы в рукав. — Настоящие.
Валентина Степановна держала конверт, как младенца.
— Боря, — шептала она мне, — это что было? Это как в кино, да? Только наше.
Андрей подошёл позже — в конце аллеи, где народ уже расходился. Он был странно спокойным, как человек, который впервые остался без костылей.
— Пап, — сказал он, — я…
— Сын, — перебил Пётр Иванович, — иди. Дом у тебя был. Ты его сдал кому-то другому. Пока поживи сам с собой.
В тот вечер родители закрыли перед Андреем дверь — не на навсегда, на «поживи без наших кошельков». Он попытался было заселиться к приятелю «на пару ночей», потом к старым знакомым, потом снял комнату в коммуналке, где из-за тонких стен слышно, как чужие ложки стучат о тарелки. Работа у него нашлась — настоящая, без «перспектив». Разгрузка на складе, потом — курьером. От зарплаты пахло не духами, а потом. Это полезно.
Света исчезла из его жизни полностью. Настя однажды пришла к театру — хотела сказать ей «спасибо». Около чёрного входа постояла, но не решилась. Я её понимаю: спасибо набирают силу, когда их не кричат.
Оля — та самая — написала Насте коротко: «Я отпустила. Пусть он живёт как умеет. Нас ничто не связывает». Это и есть взрослая позиция: не делать из чужой слабости свой вечный крест.
может ли человек измениться?
Иногда Настя встречает брата в нашем районе. Он похудел, стал смотреть людям в глаза, как будто учится заново. Пару раз он звонил ей поздно вечером:
— Настя, мне тяжело. Я никто.
— Ты человек, — отвечала она. — Начни с этого.
Он жалуется, что «девушки теперь не верят». А раньше верили не в него, а в придуманную им витрину. Был ли он аферистом? Слово громкое. Он был взрослым мальчиком, который затянул игру «за чужой счёт». Может ли измениться? Я всегда оставляю шанс. Но шанс — не билет на поезд «назад». Это лопата и куча земли — копай, работай, строй.
Света тем временем сыграла ещё три премьеры. Народ в городе шептался: «Вот это она ему устроила». А она никому «ничего» не устраивала. Она сыграла роль. И вернула людям деньги. Остальное — Андрей сделал сам.
Подруги мои, мораль простая. Не ведитесь на улыбку и красивые слова. Смотрите на поступки: платит ли человек сам за свою жизнь? Или привык, что кто-то его «поддержит», «поймёт», «достанет из беды»? И ещё. Не бойтесь быть «жестокой» в тот момент, когда надо закрыть дверь. Иногда это единственная возможность открыть её потом — уже другому, достойному.
Я видел в своей жизни много спектаклей. И видел, как в финале падают маски. Хорошо, когда это происходит не на сцене, а дома, тихо, без зрителей. Но если уж иначе нельзя — пусть будет зал, пусть будет прожектор. Ложь не любит света. Правда — очень.
Вот такие дела, подруги мои. Подписывайтесь на канал — будем и дальше чинить сломанные судьбы и разбирать запутанные истории. Ваши комментарии читаю все, на толковые отвечаю. Лайки тоже не забывайте — они для меня как хорошие отзывы о работе. С уважением, Борис Левин.