Гузель Яхина в новом романе «Эйзен» обращается к судьбе Сергея Эйзенштейна, но не в формате строго документальной биографии. Критики отмечают, что перед нами скорее роман-буфф —литературная игра по «методу самого Эйзенштейна».
Названия глав отсылают не к фильмам Эйзенштейна, а к чужим лентам («Жертвоприношение», «Персона», «Покаяние»), эпиграфы даны стихами Дзиги Вертова, который в романе играет роль «злостного обвинителя». Такой монтаж приемов уже намекает на центральную тему: автор словно монтирует жизнь режиссера. По словам Яхиной, она стремилась писать «на границе кино и литературы» — «стилем мышления автора» и киноязыком .
В романе Яхиной великий режиссер предстает сложной фигурой — одновременно гением кино и тираном в собственных фантазиях.
Текст романа действительно напоминает кино: смелая смена планов, резкие монтажные «затирки» сцен, близкие кадры персонажей и панорамные описания исторических событий. Так, комические или гротескные эпизоды молниеносно сменяются драматизмом и философскими отступлениями. Яхина говорит, что сочетала «комические сцены» с «трагическими нотами», чтобы передать трагедию одинокого художника в тоталитарном государстве.
Повествование словно «пропущено через эстетический фильтр» самого Эйзенштейна: автор часто «настраивает камеру» то на крупный план героя, то отступает к общему плану эпохи. В результате читатель получает не книжную биографию классического толка, а кинематографичное полотно – с резким «зумом» на детали (купленное варенье, черемуховые пироги) и «широким кадром» исторических катастроф.
Роман рисует Эйзена обожающим популярность: он с гордостью цитирует режиссера Джемса О’Рурка, что «величайшее зрелище – это самому соблазнять толпу», но одновременно видит, как «рядом люди гибнут от голода и в тюремных застенках».
Эйзенштейн в реальности участвовал в первых советских митингах и поставил историческую эпопею «Иван Грозный» по личному указанию Сталина.
В романе показаны эти двойственные моменты: Эйзен то льстит чиновникам, то тайно бунтует с помощью гротескных образов. Например, в финале он жертвуя карьерой пытается понять природу власти – показывая царя не как бездушного деспота, а как человека, раздираемого сомнениями.
Монтаж и авангард
Ключевое эстетическое заимствование романа – монтаж Эйзенштейна. Сам режиссер был теоретиком пролеткульта и одним из создателей «советской школы монтажа». В знаменитом манифесте 1923 года он объяснял, как цирковые и эстрадные приёмы могут «сильнее всего воздействовать» на зрителя. Яхина буквально переносит этот приём в прозу: она «смонтировала» эпизоды жизни Эйзенштейна так же, как он составлял сцены своих фильмов. В романе каждый аттракцион (сцена съёмок, внутренний монолог героя, газетный заголовок) чередуется с другим, создавая эффект яркого шоу.
Он верил, что монтаж – «фабрикация грёз», и ничто не помешает зрителю поверить в показанное, если оно показано убедительно. Яхина наследует эту веру: её сцены столь же наглядны, в них хочется верить.
Мы невольно «смотрим» на мир глазами режиссера: близкие планы героев чередуются с панорамами революции, замедлением на бытовой детали и разрывом кадра взрывом войны.
Это напоминает поздние теоретические идеи самого Эйзенштейна: он убеждён, что значимость произведения не в абсолютной правде, а в «документальных» образах, которые режиссёр создал.
Литература, история и миф
«Эйзен» – это не только о кинематографе, но и о масштабах эпохи. Роман-буфф соединяет литературу и кино с историческим контекстом XX века. Через судьбу героя проглядывают реальные трагедии: гражданская война, индустриализация, сталинизм и война – как в кадрах кино.
При этом граница между документальным и вымышленным размывается. Автор вставляет в текст «мифы о страданиях», словно преподносит события в символической форме. Как отмечают критики, фигура Эйзенштейна то уходит на второй план, то снова становится символом целой эпохи – «противоречивой, полной великих деятелей искусства», в которой одни герои рушатся, а другие восстают .
При этом Яхина не идёт на компромисс с исторической правдой. Она параллельно показывает «необъятную кошмарность ХХ века»: жертвы голода и репрессий соседствуют с гением автора-режиссёра, как некогда это делал сам Эйзенштейн.
В финале романа проговаривается мысль: правду трудно убить навсегда, «если не через сто лет, так через двести: правда умеет жить лишь обнажённой».
Эта идея подчеркивает связь искусства и идеологии: идеологические мифы художник может временно обелить гротеском и вымыслом, но историческая правда, как свет, пробьётся сквозь тьму.