Было это в 1976 году в путешествии в Народную республику Болгарию. К этому времени я уже свободно читал и писал по-болгарски и мне просто не терпелось оказаться там, где по-болгарски говорили все. Вообще говоря, да, это интересное и странное ощущение: вокруг звучит исключительно тебе понятная, но неродная речь, причём это не радиопередача и не пластинка, не фильма, а живые люди и говорят они даже не обязательно с тобой, а промеж себя. И они – повсюду. Я, помню, тогда решил, что намеренно ни с кем до конца поездки прямо с того момента как сяду в поезд, идущий в Болгарию, не буду говорить на русском, как бы сложно это ни было. Исключение, правда, сделать пришлось, но только одно: с нашими пограничниками я объяснялся всё же по-русски. Ехал я на поездах. Да, из Новосибирска – в Москву, а из Москвы – в Плевен на поезде Москва – София «Дунай-Экспресс» (честно скажу – вот не помню номера). Почему я не полетел на самолётах? Да просто потому что ужасно хотелось проехать по нашей огромной Родине, выходя на станциях, глядя в окно. Ведь самолёт, в сущности, особенно на не очень больших расстояниях оставляет чувство простой телепортации, а не путешествия. Не спорю, часто это – просто необходимо, но не мне тогда. Я хотел именно въехать в Болгарию… через половину Сибири, Урал, равнины и перелески России, шумную и очень суетливую Москву, через Украину (да-да, тогда солнечную, немного крикливую и радостную), через терпкую Молдавию, миновать пограничные проверки, когда открывается дверь купе и человек в форме рассматривает твои документы, а затем поезд трогается и ты видишь в окно: вот край моей Родины, дальше… вон там, где стоит солдат в странной форме – уже другая страна, не вполне тебе понятная и потому даже вызывающая лёгкую оторопь… И главное: все эти дни движешься в каком-то небыстром потоке людей, добавляющихся на станциях, выходящих, по дороге беседующих, и заводишь вовсе ни к чему не обязывающие знакомства, которые, впрочем, никто не запрещает впоследствии поддерживать, а можно этого и не делать. И никто не будет в обиде. И, конечно же – чай в стаканах с подстаканниками и особыми железнодорожными упаковками сахара… Убеждён: в поездах чай положено пить исключительно из стаканов с подстаканниками, а сахар должен быть рафинад и прессованный в аккуратные плоские параллелепипеды. Другие варианты в поездах просто недопустимы, иное – пошлость, дикость и бескультурье.
Так вот, со мной в одном купе из Москвы аж до самой Софии ехал очень такой колоритный пожилой человек. Ну, прямо такой себе дед с иллюстраций из болгарских книжек. Если бы он ещё был одет в национальные одежды, то я вообще бы подумал, что передо мной – ожившая иллюстрация из Ангела Каралийчева, Алеко Константинова или Елина Пелина. Ну, просто бай Ганьо.
Но нет, он не торговал розовым маслом... на самом деле он был юристом, да, к тому же преподавателем в университете. И при этом он знал безумное количество болгарских сказок. Их-то он и рассказывал всю дорогу мне и маленькой девочке, которая приходила из соседнего купе и говорила на одном из диалектов болгарского: «ляб», «мани се», опуская «х», и очень любила распевать: «Вкъщи има мишченце, то си гризе сиренце. А отвънка котката (х)върли се на мишката». Пересказывать эти сказки я не буду, но замечу, что всегда в них был какой-то чисто юридический вопрос, нет, не обязательно в конце.
Вот одну из этих сказок до этого самого вопроса я и расскажу сейчас.
В одном селе в Болгарии… давно, ещё до Народной республики, жил один бедный гончар. Он делал всевозможную глиняную посуду, а затем ходил по сёлам и менял её на зерно. Жил он трудно. Жена его умерла при родах, но сын остался живым. Мальчик был смышлёный и шустрый. Когда сыну исполнилось восемнадцать лет, гончар сказал: «Ты теперь уже большой, помоги мне. Поезжай на базар в соседнее село, обменяй посуду на зерно». Он погрузил глиняную посуду на воз, впряг тощую лошадёнку, и сын отправился на базар. Но торговля не задалась, потому что в тот год у крестьян земля не уродила зерна и менять крестьянам на посуду было нечего. «Что ж, – подумал наш парень, – переночую тут на базаре, а утром поеду домой, подумаем с отцом как быть».
Однако утром его разбудил барабанный бой, предварявший появление кмета в сопровождении девяти охранников, и голос местного глашатого: «Кмет продаёт общинную навозную яму со столетним навозом!» Подумал наш парень: «Коли я не могу обменять посуду на зерно… то хоть обменяю её на яму эту». Поскольку желающих приобретать эту яму, заполненную навозом, который туда и впрямь уже сто лет сваливали, не было, то парень пришёл к кмету и сказал, что хочет купить эту яму, раз она уже никому не нужна. «А чем заплатишь?» – спросил кмет. – «Да вот забирай всю посуду», – отвечал парень. – «И тележку?» – продолжил торговаться кмет. – «И тележку», – согласился парень. – «Мало! – заявил кмет. – Мало, яма-то больша-ая!» Парень подумал, подумал, да и добавил ещё и лошадёнку. И по совету своих помощников кмет решил: горшки да посуду поделят советники промеж собою, а сам кмет будет с женой разъезжать на лошадёнке, запряжённой в тележку. На том дело и сделали.
Вот так наш парень и стал собственником выгребной ямы, доверху наполненной навозом. Долго думал парень наш что же теперь с ямой-то делать. И решил раздать навоз из ямы беднякам. Он объявил, что раздаёт навоз даром – каждый, у кого поле не родит, может забрать столько, сколько вывезет. И бедняки повезли навоз из ямы по полям. Но вот когда последний из них уже собирал остатки с самого дна, парень-то наш решил ему помочь, спрыгнул в яму, стал лопатой скрести. И вдруг лопата наткнулась на что-то твёрдое. Ковырнули раз, другой… выяснилось, что это – каменная плита, а когда подняли её, то увидели, что под плитой лежит огромный серебряный кувшин, доверху набитый золотыми монетами. Тут как тут и обозначился, откуда ни возьмись, кмет со своими советниками.
– Отдай кувшин! – зарычал он. – тебе продали яму с навозом, а не золото в кувшине.
– Мне продали навозную яму с навозом, – ответил парень, – а в ней, кроме навоза был ещё и кувшин.
– Кувшин был, – затрясся кмет, – ниже ямы, под плитой.
– Эй! – сказал кто-то из толпы крестьян, а где написано, что дно у ямы плоское, и что яма где-то кончается?
…
В общем, пошли толки да пересуды.
Ну, парень-то наш решил так: кмет получил тележку и лошадку, его советники и впрямь успели набрать глиняной посуды, а парень отдал серебряный кувшин бедным крестьянам, им же отдал всем и яму в придачу, себе же забрал содержимое кувшина и отправился прочь, купив отличного вороного коня и пересыпав золото в перемётные сумы. Кмет был сильно разгневан. Но когда вокруг столько сочувствующих… не больно-то поспоришь.
Но вот вопрос:
а по праву ли поступил этот парень?
PS На самом деле, и я позже прочёл это, эта народная сказка называется на болгарском «Сиромашка правда» (Бедняцкая правда), она имеет весьма даже пространное и драматичное продолжение со странным спутником, повстречавшимся нашему герою, погоней, коварством, смертоубийствами и, конечно, с невестой-царевной, несколько неожиданным концом и свадьбой. Ну, в общем-то, как положено. Парня того звали, естественно, Иван (а вы думали, что Иваны есть только на Руси? Ну-ну!). Но вопрос-то как раз именно тут – вправе ли был именно так поступить парень или нет?