— Как ты могла выгнать Сашу на улицу? Он ведь твой зять, в конце концов! — крик Валентины Ивановны эхом отдавался по всей столовой, так что даже за стенкой наверняка всё слышали.
Наталья замерла у рамы, крепко вцепившись в кружку с газировкой. Снаружи плескались волны — тот самый океан, на который она наскребла денег за целых восемь лет. Теперь он стал причиной ссоры между ней и кланом супруга.
— Валентина Ивановна, ваш отпрыск заявился в три ночи, изрядно подшофе, с парой барышень на буксире, и потребовал доступ в мою комнату, потому что, дословно: «В кресле неудобно вдвоём». — Наталья отвечала спокойно, но в тоне сквозила непреклонность. — Это не отель. Это моё жильё.
— Твоё? — свекровь театрально разведя руками, ахнула. — Твоё! Слышите все? Твоё! А супруг у тебя имеется? Или ты позабыла про замужество? Значит, дом общий! А раз общий, то и близкие Павла вправе тут ошиваться!
Павел, будто по сигналу, возник в проёме. Раздосадованный, с синяками под веками, он казался тем, кто предпочёл бы провалиться сквозь землю, лишь бы не торчать посреди перепалки.
— Мам, ну перестань, ладно? Давай без этого...
— Нет, сынок, не перестану! — Валентина Ивановна распрямилась, демонстрируя всю свою миниатюрность. — Я всё схватываю — невестка обзавелась домиком в Крыму за свой счёт. Но ты её законный муж! Саша — твой родич! Я — твоя родительница! А она закатывает сцены из-за того, что мы желаем подышать солёным воздухом всего на месяцок. Обычная дама обрадовалась бы визиту родни!
Наталья поставила кружку и плавно развернулась к свекрови:
— Месяц растянулся на три. Вы притащили троих кошек, хотя я заранее сообщила про свою чувствительность к шерсти. Вы стряпаете сборища с целой оравой знакомых, даже не поинтересовавшись моим мнением. И после всего этого я обязана ликовать?..
Всё завязалось четверть года назад, когда Наталья воплотила давнюю фантазию — приобрела домик на побережье. Компактный, но личный. С панорамой на лазурную даль, с террасой, где утро начинается с чая под вопли морских птиц.
Для девушки, вышедшей из сырого уральского посёлка, это значило куда больше, чем просто крыша над головой. Это был знак её автономии, её настойчивости, её триумфа над невзгодами.
Павел сначала отмахнулся. «На кой нам хата, где мы зависнем на недельку ежегодно? Лучше обновим тачку». Но Наталья стояла на своём. Она скопила на эту цель с восемнадцати, урезывая траты, фриланся по вечерам, жертвуя шмотками и вылазками с приятельницами.
— Вообрази, — уговаривала она Павла, — мы будем мотаться туда в каникулы. А на старости лет — вовсе переберёмся. Прогулки по променаду, заплывы, свежий бриз...
Павел капитулировал. Он и впрямь нередко шёл на поводу у жены — не от бесхарактерности, а от глубокой привязанности, превосходящей её чувства. Он осознавал это, она чуяла, но тему не затрагивали.
Жильё подыскали мигом — трешка в ветхом особняке, с облупившейся краской в душевой и ноющим полом. Зато — океан на виду из всех углов и всего десять минут до песка.
Наталья ликовала. Она убила отпуск на обустройство: подбирала занавески, пропускающие вид, но блокирующие жару; рыскала за кафелем с волнистым узором; выбрала пуф, превращающийся в спальню — для визитёров.
Только она не чаяла, что дебютными постояльцами окажется свита мужа в сборе. И что они вцепятся намертво.
— Я ничуть не против твоей мамы и родича, — шепнула Наталья Павлу на закате, когда они вдвоём устроились на террасе. — Просто есть пределы, за которые шагать нельзя.
Павел вдохнул от самокрутки — старая слабость, брошенная семь лет назад, но всплывшая за три недели нашествия.
— Ты же ведаешь мою маманю. Она... оригинальна.
— Оригинальна? — Наталья хмыкнула. — Она переставила все стулья в зале, дескать «для потока сил». Выкинула мои заветные блюдца, мол «они впитывают злобу». Устроила шабаш для своих приятельниц по случаю именин, не удосужившись спросить!
— Наш дом, — машинально уточнил Павел.
Наталья прикусила губу, уставившись на него пристально.
— Павел, я восемь лет копила на этот дом. Я оплатила его из своего кармана. В бумагах только я. По закону — моя территория.
— То бишь упрекаешь, что я не добавил?
— Нет! Просто констатирую реальность. Я не против, чтоб ты видел его общим. Но я категорически против, чтоб твоя маманя видела его своим.
Павел раздавил окурок о ограду террасы, оставив сажу на новенькой краске.
— А я против, чтоб ты вышвыривала моего родича в ночную тьму!
— Он ввалился в три с... ты сам разглядел с кем! — Наталья вспыхнула, но осеклась, косясь на дверь — не подслушала ли свекровь.
— То его напарницы по конторе.
— Ага? Тогда на кой им моя спальня?
Павел промолчал. Он созерцал океан, будто там таились разгадки для сомнений, которые он гнал даже от себя.
— Предлагаю сделку, — вымолвил он напоследок. — Мама с Сашей задержатся на пять дней, затем свалят. Клянусь. Только без разборок.
Наталья склонила голову. Она не доверяла этому заверению, но сил на баталию не осталось.
На рассвете Валентина Ивановна приветствовала невестку редкой любезностью.
— Наташенька, я поразмыслила... Ты права, мы затянули. У тебя свои заботы, свои замыслы. Мы с Сашей послезавтра отчалим.
Наталья опешила. Она подозрительно зыркнула на свекровь, выискивая каверзу.
— Благодарю за чуткость, Валентина Ивановна.
— Только вот закавыка... — свекровь устроилась напротив за столом. — У моей приятельницы Тамары торжество через пару дней. Пятьдесят пять, солидно. Я дала слово... Можно ей с супругом заглянуть на денёк? Они мечтают о солёном бризе, а отели — ну, цены кусаются!
Наталья ощутила, как внутри что-то лопнуло.
— К нам?
— Ага, — свекровь растянула губы в фирменной ухмылке, не коснувшейся взгляда. — Им же деваться некуда. А после нашего отбытия как раз пуф в зале освободится.
— Валентина Ивановна, я не желаю выглядеть скупердяйкой, но...
— И не выглядишь, — оборвала свекровь. — Ты и есть скупердяйка. Вам так трудно приютить родню мужа в вашем прибежище у волн? Да всякая приличная особа запела бы от счастья! Тебе что, тесно для близких душ?
— Это не мои близкие. Я даже не видела вашу Тамару.
— Так увидишь! — свекровь взвилась. — Или тебе в тягость простыни переложить? Да я сама переложу! Не впервой!
Тут ввалился Саша — сорокалетний клерк с проседью в шевелюре и обычкой тянуть слова.
— О чём базар? — он шлёпнулся на табурет, выудив из ледника бутылку эля.
— Твоя сноха не пускает Тамару с Костей. Жалуется на нехватку угла.
— Я такого не утверждала! — вспылила Наталья.
— Нааат, ну ты чего? — зевнул Саша. — Это ж Тамка с Костиком! Они зачётные! Костян анекдоты травит — животики надорвёшь! А Тамка мурлычет как птичка, особенно под ликёром.
Наталья вскочила.
— Простите, мне пора за работу. Сроки горят.
Она юркнула в опочивальню, заперлась и уткнулась в филёнку. Из-за неё доносились реплики:
— Опять то же самое! Едва запахнет — сразу труд! А на людское торжество ей наплевать!
— Мааам, не кипятись. Павел сам разрулит.
Наталья ведала: Павел ничего не разрулит. Он опять прогнётся — перед мамашей, не перед ней.
К вечеру Наталья решилась. Она зарезервировала перелёт в Питер на утро. На одного. Ей требовалось свалить, чтоб не сболтнуть лишнего, не поссориться насмерть с роднёй мужа, и, главное, — взвесить всё.
Взвесить, как её заветная греза о домике у волн обернулась ужасом. Как она допустила, чтоб свекровь отобрала у неё удовольствие от личного уголка. Как не сподобилась оградить свои рубежи, не подыскала верных фраз.
Павел заявился за полночь. С компанией гудели чей-то юбилей. От него несло спиртным и посторонними ароматами.
— Куда подевалась? Я набирал, — пробубнил он, шатаясь в проёме опочивальни.
— Тут. Занималась.
— Нормально всё?
Наталья окинула мужа взором. Восемь лет бок о бок. Она изучила каждую морщинку, каждую модуляцию. Раньше она обожала его до безумия, готова была стерпеть любые проколы. Ныне сомневалась, простит ли даже пустяки.
— Нет, не нормально. Я завтра лечу в Питер.
— Чего? Зачем?
— Надо разобраться в мыслях.
Павел плюхнулся на матрас, утёр ладонями рожу.
— Из-за мамы с Сашей? Наташ, они вот-вот отбудут.
— А после нагрянут Тамара с супругом. Затем ещё кто-то. Это зациклится, Павел.
— Что зациклится?
— Эта война. Твоя маманя мнит, что волен распоряжаться моей судьбой, моим домом, моим расписанием. А ты... ты потакаешь ей.
— Фигня! — он всплеснул, но без огонька.
— Чушь. Ты всегда за неё. Даже когда она куражится.
— Она моя маманя!
— А я твоя супруга. Но, видать, это мелочь.
Павел привстал, прошагал по углу. Его тошнило — то от хмеля, то от беседы.
— И что дальше? Вымести мамашу на панель?
— Я за то, чтоб провести черту. Объявить, что она может наведываться на полмесяца ежегодно, после согласования. Что не вправе звать чужаков без нашего «да». Что обязана чтить наше уединение.
— Она не въедет...
— Не въедет или не пожелает? — Наталья вперилась в глаза мужу. — Как бы то ни было, это не моя забота. Это твоя маманя, тебе и втолковывать.
— А если я пас? Если мне по барабану?
Наталья отвернулась к раме. Океан был бездонным — без искр, без бликов. Как её завтрашний день.
— Тогда выбирай.
На заре Наталья упаковала багаж. Она почти не сомкнула глаз за ночь, но ощущала необычайное умиротворение. Выбор сделан, и вперёд по курсу.
Павел безмолвно следил за сборами. Он тоже не дремал, торчал на террасе, тлел сигарету за сигаретой, размышлял. Когда Наталья защёлкнула замок, он подал голос:
— Я потолкую с мамой.
Наталья застыла.
— Как?
— Потолкую. Объясню, что она зашла за рамки. Что не волен вершить твоим домом.
— Нашим, — мягко поправила Наталья.
Павел криво усмехнулся.
— Нашим. Но по бумагам — твоим. И это честно. Ты потрудилась, ты отвоевала.
Наталья опустилась подле него на матрас.
— Что вдруг переобулся?
— Я ночами перелопачивал твои слова. О выборе. И осознал, что не готов ставить жену против мамани. Хочу вас обеих в своей судьбе. Но по-честному. Маманя должна чтить наши рамки. А я — выучить «нет».
Наталья взяла его ладонь.
— Это будет адски трудно.
— В курсе. Она взорвётся. Обложит тебя всеми карами. Может, даже отречётся на время. Но... необходимо. Ради нас.
Наталья хотела вставить, но в филёнку постучали.
— Павел! Проснулся? — голос Валентины Ивановны звенел не по-утреннему. — Там Тамара с Костей подкатили! Опередили график! Представляешь? Я им растолковала, что у нас просторно!
Павел глянул на Наталью, затем на дверь. Поднялся. Выпрямился.
— Иду, мам. Сейчас выйду.
Он приблизился к двери, но перед тем, как повернуть ручку, оглянулся к супруге:
— Не отъезжай. Умоляю. Дай фору всё уладить.
Наталья подслушивала за филёнкой. Сперва щебет свекрови, знакомящей «милых визитёров». Затем — неожиданно жёсткий бас Павла:
— Мам, надо потолковать. Без лишних.
Шаги, стук двери террасы. Затухающий шёпот, который нарастал.
— Что за «отъезжать»? Мы едва обосновались! У Тамары праздник!
— Значит, отметите у себя. Или в кафе. Но не у нас.
— Павел, ты спятил? Это твой приют!
— Нет, мам. Это приют Натальи. Она снесла его за свой труд. Она решает, кто здесь обитает.
— Вот оно как! Выбираешь эту... эту... вместо кровиночки?
— Не выбираю, мам. Просто расставляю акценты. Ты — моя маманя, и я тебя чту. Но Наталья — моя половинка. И её я чту. Хочу, чтоб вы обе сияли. А для сего — чтить рамки.
— Какие рамки? Что за свежие бредни? В наши годы родня была монолитом! Все в куче, выручали!
— Эпоха иная, мам. У каждого свой мирок, свой уклад. Можем сходиться, гулять в компании, наведываться. Но ты не можешь оккупировать наш дом на кварталы и тащить сюда своих без спросу.
Затишье. Затем всхлип.
— Ты меня изгоняешь... Свою маманю...
— Нет, мам. Не изгоняю. Прошу почтить наше с Натальей право на уединение. Это не цена, а?
Ещё затишье. Наталья задержала воздух.
— Это она тебя подбила? Эта... эта...
— Наталья. Её зовут Наталья. И нет, не подбивала. Я сам допёр. Просто опоздал.
— И дальше? Мне сию секунду драпать?
— Нет. Ты с Сашей можете дотянуть неделю, как сговорились. Без Тамары и Кости. А там — созваниваемся, планируем. Как пристойные люди.
Наталья расслышала хлопок двери террасы. Затем — шарканье в проходе, приглушённый гомон. Похоже, Валентина Ивановна разъясняла своим.
Минут через десять филёнка спальни распахнулась. Павел выглядел выжатым, но твёрдым.
— Они сматываются. Все. Нынче.
Наталья без слов прильнула к мужу.
Минуло восемь месяцев.
Наталья устроилась на террасе, взирая на океан. Ласковый августовский бриз трепал пряди, светило неспешно тонуло, заливая пену пурпуром.
Она уловила скрип двери, лязг посуды на кухне. Павел вернулся с труда и, судя по шуму, колдовал над едой. За эти месяцы он освоил стряпню — одна из кучи перемен в нём.
Связи с Валентиной Ивановной выровнялись не сразу. Был замин — тотальный игнор, затем — робкие трубки с формальными «как делишки». Наконец — дебютный наезд на пасхальные каникулы, на четверо суток, с оговоркой заранее.
Павел не дрогнул. Он приучился твердить «нет», боронить их с Натальей зону. А Валентина Ивановна... ну, она тоже притерлась. Не враз, не без стычек, не без рыданий и упрёков. Но притерлась.
Ныне она наведывалась четырежды в сезон — на две недели зимой и на пасху. Звонила заблаговременно, не тащила чужих, не лезла в их дела. Бывало, срывалась — навыки полувека не стираются за месяцы. Но сдвиг налицо.
— О чём витала? — Павел вынырнул на террасу с парой чаш вина.
— О том, как перевернулось всё за эти месяцы.
Павел примостился бок о бок, подал чашу.
— К удаче?
— Без сомнений.
Они умолкли, следя, как финальные всполохи угасают в дали.
— Маманя трепалась, — внезапно бросил Павел. — Вопрошала, можно ли ей нагрянуть на мою именину. С Сашей.
Наталья просияла.
— Разумеется. Это твоя именина.
— Она клялась ютиться в номере.
— Фи. Пусть у нас. Всё ж родня.
Павел ошарашенно уставился на жену.
— Твёрдо?
— Сто пудов. Лишь бы наше слово. Не её. Не твоё. Наше.
Павел сжал её пальцы.
— Слушай, я ни разу не молол тебе... Но благодарю.
— За что?
— За то, что не рванула тогда. За то, что подарила шанс на правку. За то, что выучила меня быть твёрже.
Наталья отставила чашу и обратилась к супругу.
— Знаешь, что ключевое я вынесла за эти месяцы? Не в доме суть. Не в твоей мамане. Суть в нас. В том, что мы не умели болтать о главном. Не умели бдить общие черты. Не ощущали себя по-настоящему вдвоём.
— А нынче?
— Нынче — умеем. И ощущаем.
Павел обвил жену, и они так просидели надолго, вглядываясь в ночной океан, где мерцали первые искорки. Их океан. У их дома. В их судьбе, которую они наконец-то научились лепить вдвоём.— Как ты могла выгнать Мишу за порог? Он ведь твой зять! — крик Татьяны Ивановны эхом отдавался по всей гостиной, так что наверняка весь дом слышал каждое слово.
Ольга замерла у плиты, крепко вцепившись в кружку с газировкой. За окном бушевал океан — тот самый, на который она наскребала деньги целых двенадцать лет. Теперь он стал причиной ссоры с роднёй супруга.
— Татьяна Ивановна, ваш младший отпрыск заявился в три ночи, изрядно подвыпив, в компании двух барышень, и потребовал доступ в мою комнату, потому что, дословно: «На кресле неудобно вчетвером». — Ольга произнесла это шёпотом, но в тоне сквозила непреклонность. — Это не отель. Это моё жильё.
— Твоё? — тёща театрально вскинула ладони. — Твоё! Слышите все? Твоё! А супруг у тебя имеется? Или ты позабыла про замужество? Значит, дом общий! А раз общий, то и семья Павла вправе здесь ошиваться!
Павел, будто уловив упоминание о себе, возник в дверях. Раздосадованный, с синяками под веками, он казался тем, кто предпочёл бы быть на краю света, лишь бы не в эпицентре бури.
— Мам, ну перестань уже, ладно? Не стоит...
— Нет, Павел, не перестану! — Татьяна Ивановна выпрямилась, несмотря на свой скромный рост. — Я всё осознаю — сноха приобрела домик в Крыму за свой счёт. Но ты её супруг! Миша — твой родич! Я — твоя родительница! А она закатывает сцены из-за того, что мы желаем провести у воды всего месяц. Обычная дама обрадовалась бы визиту близких!
Ольга поставила кружку и плавно развернулась к тёще:
— Месяц растянулся на три. Вы притащили трёх кошек, хотя я заранее сообщила про свою чувствительность к шерсти. Вы тащите сюда всех своих знакомых, не удосужившись спросить. И после этого я обязана радоваться?..
Всё зародилось восемь месяцев назад, когда Ольга воплотила давнюю фантазию — обзавелась домиком на побережье. Компактным, но личным. С панорамой на бескрайнюю лазурь, с террасой, где можно смаковать чай на рассвете под вопли морских птиц.
Для девушки, воспитанной в сыром уральском посёлке, это значило куда больше, чем просто крыша над головой. Это олицетворяло её автономию, стойкость, триумф над невзгодами.
Павел сначала отнёсся к идее с недоверием. «На кой нам дом, куда мы заглянем пару раз за сезон? Лучше обновим тачку». Но Ольга стояла на своём. Она скопила на эту цель с восемнадцати, урезая доходы, фриланся по вечерам, отказывая себе в обновках и развлечениях с приятельницами.
— Вообрази, — уговаривала она мужа, — мы будем отдыхать там ежегодно. А на старости лет поселимся насовсем. Прогуляемся по променаду, поплаваем, вдохнём бриз...
Павел капитулировал. Он частенько шёл на поводу у жены — не от бесхарактерности, а от глубокой привязанности, превосходящей её чувства. Он это ведал, она подозревала, но тему не затрагивали.
Дом отыскали без труда — трешка в ветхом здании, с облупившейся краской в душевой и поскрипывающим линолеумом. Зато — океан из каждого окошка и всего десять минут до берега.
Ольга ликовала. Она посвятила каникулы обустройству: подбирала занавески, пропускающие вид, но блокирующие жару; выискивала покрытие для пола с волнистым узором; выбрала кресло-кровать — для посетителей.
Только она не предвидела, что дебютными постояльцами окажется клан мужа целиком. И что они вцепятся намертво.
— Я не против твоей матери и брата, — поведала Ольга супругу на закате, когда они уединились на террасе. — Но существуют пределы, которые переступать нельзя.
Павел вдохнул от сигареты — пагубная страсть, брошенная семь лет назад, но возродившаяся за месяц родственного нашествия.
— Ты же в курсе, какая моя мама. Она... оригинальная.
— Оригинальная? — Ольга хмыкнула. — Она переставила все стулья в зале, мол, «так лучше течет аура». Выкинула мои излюбленные тарелки, дескать, они «впитывают злобу». Устроила приём для своих приятельниц по случаю именин, не соизволив поинтересоваться!
— Наш дом, — машинально уточнил Павел.
Ольга умолкла, уставившись на него пронизывающе.
— Павел, я двенадцать лет копила на этот дом. Приобрела его за свои. В бумагах только я. По закону — моя территория.
— То бишь, упрекаешь, что я не добавил?
— Нет! Просто констатирую реальность. Я не возражаю, чтоб ты видел его общим. Но возражаю, чтоб твоя мать видела его своим.
Павел погасил сигарету о ограду террасы, оставив сажу на новенькой краске.
— А я возражаю, чтоб ты вышвыривала моего брата в ночную тьму!
— Он ввалился в три с... ты сам видел с кем! — Ольга возвысила тон, сразу озираясь — не подслушала ли тёща.
— Это его напарницы по службе.
— Ага? Тогда зачем им потребовалась моя спальня?
Павел промолчал. Он взирал на океан, будто ища там разгадки для сомнений, которые не решался озвучить даже себе.
— Предлагаю урегулирование, — вымолвил он напоследок. — Мама и Миша задержатся на десять дней, затем отбыдут. Клянусь. Только без разборок.
Ольга кивнула. Она не доверяла этому заверению, но сил на баталию не осталось.
На рассвете Татьяна Ивановна приветствовала сноху нехарактерной любезностью.
— Ольгуша, я поразмыслила... Ты верна, мы затянули. У тебя свои дела, замыслы. Мы с Мишей через день отчалим.
Ольга усомнилась в услышанном. Она подозрительно глянула на тёщу, выискивая каверзу.
— Благодарю за чуткость, Татьяна Ивановна.
— Только вот загвоздка... — тёща уселась по соседству за столом. — У моей приятельницы Татьяны годовщина через пару дней. Пятьдесят пять, солидно. Я дала слово присутствовать... Можно им с супругом заглянуть на трое суток? Они мечтают о побережье, а отели — цены кусаются!
Ольга ощутила, как внутри что-то лопнуло.
— К нам?
— Ага, — тёща расплылась в фирменной ухмылке, не коснувшейся взгляда. — Им деваться некуда. А после нашего отъезда как раз кресло в зале освободится.
— Татьяна Ивановна, я не желаю выглядеть скупой, но...
— Ты и не выглядишь, — оборвала тёща. — Ты и есть скупая. Вам трудно приютить семью мужа в вашем домике у воды? Да всякая приличная дама была бы в восторге! Тебе что, тесно для чужих?
— Это не мои чужие. Я даже не видела вашу Татьяну.
— Ну так увидишь! — тёща взвинтила голос. — Или тебе влом менять бельё? Я помогу! Мне не лень!
Тут ввалился Миша — сорокалетний финансист с залысинами и привычкой тянуть слова.
— О чём базарите? — он шлёпнулся на табурет, выудив из холодильника бутылку с пивом.
— Твоя сноха против того, чтоб пустить Таню с Володей. Жалуется на нехватку места.
— Я такого не утверждала! — вспыхнула Ольга.
— Ооольг, ну ты даёшь? — зевнул Миша. — Это ж Танька с Вованом! Они зажигательные! Вован анекдоты травит — помрёшь со смеху! А Танька после вина поёт как птичка.
Ольга вскочила.
— Простите, мне пора за работу. Срок горит.
Она скрылась в комнате, заперлась и опёрлась о створку. Из-за неё доносились реплики:
— Опять то же самое! Стоит тронуть — сразу дела! А на чужой праздник ей наплевать!
— Мааам, успокойся. Павел сам разберётся.
Ольга ведала: Павел не разберётся. Он опять потакает — матери, не ей.
К вечеру Ольга вынесла вердикт. Забронировала перелёт в Питер на утро. На себя. Ей требовалось свалить, чтоб не наговорить глупостей, не поссориться насмерть с кланом мужа, главное — чтоб размыслить.
Павел заявился допоздна. С товарищами гудели по поводу чьих-то лет. От него несло спиртным и посторонними ароматами.
— Куда подевалась? Я набирал, — пробормотал он, шатаясь в проёме комнаты.
— Дома. Трудилась.
— Нормально всё?
Ольга взирала на мужа. Двенадцать лет вдвоём. Она изучила каждую морщинку, каждую модуляцию. Раньше любила до безумия, готова была всё стерпеть. Ныне сомневалась, выдержит ли ерунду.
— Нет, не нормально. Я завтра лечу в Питер.
— Чего? Зачем?
— Надо подумать.
Павел плюхнулся на постель, потёр физиономию.
— Из-за мамы и Миши? Ольг, они вот-вот свалят.
— А следом нагрянут Татьяна с супругом. Затем другие. Это бесконечно, Павел.
— Что бесконечно?
— Эта война. Твоя мать мнит, что воля командовать моей судьбой, моим углом, моим расписанием. А ты... ты потакаешь.
— Враньё! — он всплеснул, но слабо.
— Правда. Ты всегда за неё. Даже в её ошибках.
— Она моя мама!
— А я жена. Но это, видать, не в счёт.
Павел поднялся, прошагал по помещению. Его мутило — то от хмеля, то от беседы.
— И что дальше? Вытурить мать на панель?
— Предлагаю демаркацию. Объявить, что она может наведываться на месяц в сезон, с оговоркой сроков. Не тащить чужих без одобрения. Уважать наше уединение.
— Она не врубится...
— Не врубится или не пожелает? — Ольга уставилась в глаза. — В любом случае, не моя забота. Это твоя мама, тебе и втолковывать.
— А если я не горю желанием? Если мне по душе?
Ольга отвернулась к окну. Океан чернел — без искр, без бликов. Как её завтра.
— Тогда выбирай.
На утро Ольга упаковала багаж. Ночь прошла без сна, но в душе царило умиротворение. Выбор сделан, пора исполнять.
Павел бесшумно следил за сборами. Он тоже не сомкнул глаз, торчал на террасе, смолил подряд, размышлял. Когда Ольга защёлкнула замок, он вымолвил:
— Я потолкую с мамой.
Ольга застыла.
— Как?
— Поговорю. Объясню, что она зашла слишком далеко. Что не вправе верховодить в твоём доме.
— Нашем, — шепнула Ольга.
Павел еле заметно усмехнулся.
— Нашем. Но по бумагам — твоём. И это справедливо. Ты потрудилась, ты это заслужила.
Ольга опустилась рядом на ложе.
— Отчего переменился?
— Я всю ночь переваривал твои слова. О выборе. Осознал, что не желаю ставить жену против матери. Хочу вас обеих в своей судьбе. Но по-честному. Мать обязана чтить наше уединение. А я — постигнуть искусство отказывать.
Ольга взяла его ладонь.
— Будет тяжело.
— Осознаю. Она взорвётся. Обвинит тебя во всём. Может, даже откажется общаться на время. Но... необходимо. Ради нас.
Ольга хотела ответить, но в дверь поскреблись.
— Павел! Проснулся? — голос Татьяны Ивановны звенел не по-утреннему. — Таня с Вовой подкатили! Пораньше! Представляешь? Я им растрепала, что у нас просторно!
Павел глянул на Ольгу, потом на дверь. Поднялся. Выпрямился.
— Иду, мам. Сейчас выйду.
Он приблизился к двери, но перед тем, как распахнуть, обернулся к супруге:
— Не отлучайся. Прошу. Дай возможность поправить.
Ольга подслушивала за стенкой. Сперва восторженный говор тёщи, знакомящей «милых визави». Затем — внезапно уверенный бас Павла:
— Мам, давай обсудим. Без лишних.
Шаги, стук двери террасы. Затухающий диалог, который нарастал.
— Что за «отлучаться»? Мы только что! У Тани праздник!
— Отметьте у себя. Или в кафе. Но не у нас.
— Павел, ты спятил? Это твой приют!
— Нет, мам. Это приют Ольги. Она его оплатила. Ей решать, кто здесь обитает.
— Вот оно как! Выбираешь эту... эту... вместо кровиночки?
— Не выбираю, мам. Просто расставляю акценты. Ты — моя мать, люблю тебя. Ольга — жена. Люблю и её. Хочу, чтоб вы обе процветали. Для сего — чтить пределы.
— Какие пределы? Что за выдумки современные? Раньше родня была едина! Все под одной крышей, поддерживали!
— Эпохи миновали, мам. У каждого свой мирок, свой уклад. Можем общаться, отмечать вместе, навещать. Но ты не можешь оккупировать наш дом на кварталы и звать приятелей без спроса.
Тишина. Затем всхлип.
— Ты меня изгоняешь... Свою мать...
— Нет, мам. Не изгоняю. Прошу почтить наше с Ольгой право на интим. Это не много, верно?
Ещё пауза. Ольга затаила дух.
— Это она тебя подбила? Эта... эта...
— Ольга. Зовут Ольга. Нет, не подбивала. Я сам допёр. Поздновато.
— И что? Мне сейчас паковать?
— Нет. Ты с Мишей можете до субботы, как уговорились. Без Тани и Володи. А дальше — созваниваемся, планируем. Как цивилизованно.
Ольга расслышала хлопок двери террасы. Затем — шаги в проходе, приглушённые разговоры. Похоже, Татьяна Ивановна растолковывала своим спутникам.
Минут через десять комната распахнулась. Павел выглядел выжатым, но твёрдым.
— Они отбудут. Все. Нынче.
Ольга без слов прижалась к мужу.
Минул год.
Ольга устроилась на террасе, вглядываясь в океан. Ласковый осенний сквозняк трепал пряди, светило клонилось к закату, заливая волны пурпуром.
Она улавливала, как щёлкнула дверь, как на кухне зазвенела утварь. Павел пришёл с труда и, судя по шуму, колдовал над едой. За год он освоил стряпню — одна из кучи трансформаций.
Связи с Татьяной Ивановной выровнялись не сразу. Сначала — ледяное безмолвие, затем — робкие трубки с формальными заботами о самочувствии. Далее — дебютный приезд на ёлку, на четверо суток, с заблаговременной договоркой.
Павел не отступал. Он постиг «нет», отстаивал их с Ольгой зону. А Татьяна Ивановна... ну, она тоже эволюционировала. Медленно, с стычками, с рыданиями и упрёками. Но эволюционировала.
Ныне она наведывалась пару раз за сезон — на две недели в жару и на новогодье. Предупреждала заблаговременно, не тащила инородцев, пыталась не лезть в их дела. Бывало, срывалась — натуры не меняются за год. Но сдвиг налицо.
— О чём размышляешь? — Павел вышел с парой чашек чая.
— О переменах за год.
Павел устроился близко, подал чашку.
— К добру?
— Без сомнений.
Они притихли, созерцая, как солнце тонет.
— Мама трубку кинула, — внезапно молвил Павел. — Вопрошала, можно ли на мой праздник. С Мишей.
Ольга просияла.
— Разумеется. Это твой праздник.
— Обещала снять номер.
— Не надо. Пусть у нас. Всё ж родня.
Павел изумился.
— Точно?
— Сто процентов. Ключ — что решение наше. Не её. Не твоё. Наше.
Павел сжал её пальцы.
— Слушай, я никогда не высказывал... Но благодарю.
— За что?
— За то, что осталась тогда. За шанс на исправу. За то, что обучила меня твёрдости.
Ольга отставила чашку, повернулась к супругу.
— Знаешь, главный вывод за год? Не в доме дело. Не в твоей маме. В нас. В том, что мы не умели дискутировать о сути. Не умели бдить совместные рамки. Не ощущали себя единством.
— А теперь?
— Теперь — умеем. И ощущаем.
Павел обвил жену, и они долго так просидели, взирая на ночной океан, где мерцали дебютные звёздочки. Их океан. У их обители. В их бытии, которое они наконец-то научились лепить вдвоём.