Он летел домой, сердце билось — не от романтики, а от того, что мешок картошки всё-таки тяжёлый. В одной руке — сетка с луковицами гладиолусов, в другой — пластиковый пакет, где звякала банка солёных огурцов. Лепестки роз? Ха! На полу в прихожей он заранее рассыпал шелуху от лука — тоже, в общем-то, органично и «с намёком».
Она ждала его, вся в предвкушении… Борщ уже кипел, бульон такой густой, что ложка стояла по стойке «смирно». На плите ритмично булькало, а на кухне над раковиной медленно капала вода, создавая почти шаманский саундтрек.
Дверь открылась — он вошёл, сияя глазами.
— Любимая, смотри, что я принёс! — и гордо бросил на пол мешок картошки. Стукнуло, как сердце в момент первого поцелуя… только громче.
За ним аккуратной змейкой по линолеуму рассыпались луковицы гладиолусов.
Она вышла в комнату, вытерев руки о фартук, и застыла. На полу — не свечи, не лепестки, а клубни. Играет магнитофон: «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую!» — группа «Фристайл» старается из последних сил.
— Это всё тебе, — торжественно произнёс он, запыхавшись.
— Ого, — сказала она. — Теперь хоть не только борщ, но и картошку на всю зиму закатим.
Она присела рядом, взяла одну луковицу гладиолуса и покрутила в пальцах, как будто это был редкий бриллиант.
— Ты романтик, конечно, — добавила, — ещё б черенков смородины притащил — вообще бы сердце растаяло.
Он улыбнулся, чувствуя, что любовь их крепка. Не потому что страсть, свечи и поэзия. А потому что у них есть борщ, мешок картошки и группа «Фристайл» в магнитофоне.
И в этот момент он понял простую истину: любовь умирает не от быта, а от того, что картошка закончилась. Пока в подполе лежит мешок клубней, в кастрюле булькает борщ, а на магнитофоне поёт «Фристайл», — страсть жива, огонь горит, и даже луковицы гладиолуса выглядят почти как розы.