Мой дед, Матвей, был человеком леса. Не в том смысле, что работал лесником, хотя и этим тоже промышлял всю жизнь. Он был частью леса, его продолжением. Он мог часами сидеть на поваленном дереве, не шевелясь, просто глядя в чащу, и казалось, что он разговаривает с ней на каком-то своем, безмолвном языке. Он знал каждую тропинку, каждое дерево, каждый овраг в нашем бескрайнем бору. И умер он так же тихо, как жил. Просто уснул в своем старом кресле, глядя в окно на свои любимые сосны. Сердце. Ему было восемьдесят два.
Врачи констатировали смерть, все было официально, никаких сомнений. Тело его, лежавшее два дня в доме, было холодным и твердым, как камень. Мы, родственники, съехались со всех концов — я, мама, тетка с семьей. Готовили поминки, плакали, вспоминали. Все шло своим чередом, горьким и привычным.
Страшное случилось на третий день, на кладбище.
Погода была под стать настроению — серое, низкое небо, сырой ветер, гнувший верхушки берез. Мы стояли у свежевырытой могилы. Гроб был открыт для последнего прощания. Мама, рыдая, поправила белый саван на груди деда, поцеловала его в холодный, восковой лоб. Я смотрел на его лицо — спокойное, умиротворенное, с глубокими морщинами, похожими на русла высохших рек. Лицо человека, который прожил долгую жизнь и ушел без мучений.
Священник начал читать молитву. И в этот момент, под монотонное бормотание слов о вечном покое, это и произошло.
Когда мы хоронили деда, он открыл глаза.
Это случилось без всякого предвестия. Не было ни судороги, ни вздоха. Просто два сморщенных, пергаментных века медленно поднялись, открывая миру глаза. Женщины вскрикнули. Кто-то ахнул. Священник замолчал на полуслове, роняя крест. Я замер, и ледяная волна пробежала от затылка до пяток.
Но ужас был не в самом факте. Ужас был во взгляде. Это были не глаза моего деда. Его глаза я помнил всю жизнь — светло-голубые, с лукавым прищуром, теплые, даже когда он сердился. Эти же были чужие. Холодные, как два осколка речного льда, и абсолютно пустые. В них не было ни мысли, ни узнавания, ни страха, ни жизни. Они просто смотрели. Смотрели прямо перед собой, сквозь нас, сквозь деревья, сквозь само небо. Это был взгляд геологической породы, взгляд вечности, которой нет никакого дела до людей.
Первым опомнился мой дядя Коля. Он, заикаясь, пробормотал что-то про трупные спазмы, про нервные окончания. Но все мы, стоявшие там, понимали, что это не спазмы. Так не бывает.
Дед медленно, с каким-то нечеловеческим, механическим изяществом, сел в гробу. Его движения были выверенные, экономные, без единой лишней траты энергии. Он повернул голову, обводя нас своим незрячим, пустым взглядом. Мама упала в обморок. Началась паника.
Что было дальше, я помню урывками, как в бреду. Гроб закрыли, но не стали опускать в могилу. Деда, завернутого в саван, привезли обратно в его дом. Никто не знал, что делать. Вызвать скорую? Полицию? Что им сказать? Что покойник сел в гробу? Нас бы отправили в сумасшедший дом.
Мы усадили его в то самое кресло, в котором он умер. Он сидел прямо, не шевелясь, положив костлявые руки на колени. И смотрел. Все так же, в одну точку. Он не дышал. Я подносил зеркальце к его губам — оно оставалось чистым. Его кожа была холодной на ощупь. Он был мертв. Но его глаза были открыты, и его тело подчинялось какой-то чужой, непонятной воле.
Следующие несколько дней превратились в тихий, тягучий кошмар. Мы жили в одном доме с мертвым дедом. Он не ел, не пил, не спал. Большую часть времени он просто сидел в кресле. Иногда он вставал и медленно, с той же механической точностью, обходил дом. Он трогал вещи — старые часы на стене, фотографии, книги. Не с нежностью или любопытством, а как исследователь, изучающий странные артефакты. Он брал предмет, поворачивал его в руках и ставил на место с абсолютной точностью.
Он все помнил. Однажды тетка, пытаясь докричаться до него, в истерике закричала: «Папа, если ты меня слышишь, покажи, где ты прятал медали!». Он молча встал, подошел к старому комоду, отодвинул его, подцепил ногтем половицу и достал оттуда жестяную коробку с орденами. Он знал все тайники, все привычки деда. Но самого деда в нем не было. В этом теле жило что-то другое.
Страх был не в том, что он может напасть. От него не исходило угрозы. Страх был в его чужеродности. В том, что рядом с тобой находится идеальная копия родного человека, лишенная души. Это было как смотреть на безупречно сделанную куклу, которая вдруг начала двигаться сама по себе.
Я пытался найти ответ. Я перерыл весь дом, все вещи деда. И нашел. На чердаке, в старом армейском ящике, окованном железом. Он был заперт на хитрый замок, который мне пришлось взломать. Внутри, среди старых карт и каких-то засушенных трав, лежал толстый, обшитый кожей дневник.
Я начал читать, и волосы на моей голове зашевелились. Это были не воспоминания. Это были записи наблюдателя. Десятки лет дед изучал то, что жило в лесу.
Он не дал ему имени. Он называл его «Тихий Хозяин» или просто «Он». Это не было ни животное, ни дух. Это было нечто иное. Разум, разлитый в самом лесу. Древний, как сами деревья. Он не имел физического тела, но обладал сознанием. Сознанием наблюдателя. Тысячелетиями он просто смотрел. Изучал. Копировал.
Из записей деда я понял, что «Хозяин» мог создавать временные копии того, на что долго смотрел. Дед видел, как из тумана на болоте возникали точные копии деревьев, которые исчезали через час. Видел, как по поляне пробегал олень, а за ним, словно эхо, бежал его точный двойник, сотканный из мха и теней.
А потом «Хозяин» заинтересовался дедом. Человеком, который проводил в лесу больше времени, чем в деревне. Десятилетиями он наблюдал за ним. Изучал его движения, привычки, воспоминания. Дед знал это. Он писал, что чувствует на себе его взгляд — невидимый, всепроникающий. Он не боялся. Он был… польщен. Он считал, что стал частью чего-то большего.
Последняя запись была сделана за неделю до смерти. Почерк был уже слабым, дрожащим.
«Он ждет. Я чувствую. Мое тело износилось, оно скоро станет пустым сосудом. А ему нужен сосуд, чтобы выйти за пределы леса. Ненадолго. Просто посмотреть. Он никогда не видел мира людей. Я стану его глазами. Это будет моя последняя служба лесу. Я не боюсь. Это не смерть. Это… продолжение».
Я закрыл дневник. Все встало на свои места. Это был не дед. Это был лесной разум, который загрузил в опустевшее тело полную копию личности деда Матвея и теперь использовал его, как скафандр, чтобы исследовать новый для себя мир.
В тот же вечер «дед» впервые вышел из дома. Он медленно прошел через всю деревню, не обращая внимания на шарахающихся от него людей. Он шел к шоссе. Я пошел за ним.
Он остановился на обочине и стал смотреть на проносящиеся мимо машины. В его пустых глазах отражались огни фар. Он стоял так час, два. Изучал. В его голове, я был уверен, сейчас происходил сложнейший анализ — скорость, форма, звук.
Я подошел к нему.
— Дед, — сказал я, хотя и знал, что это бессмысленно. — Пора домой. В лес.
Существо в теле моего деда медленно повернуло голову ко мне. И впервые за все это время я увидел в его глазах что-то, похожее на мысль. На понимание. Он не говорил. Но я услышал у себя в голове голос. Не звук, а чистую мысль, ясную и холодную, как родниковая вода.
«Мир… большой. Шумный. Яркий. Этот сосуд… слабый. Он скоро рассыплется. Я видел достаточно. Я возвращаюсь».
И он пошел. Не в деревню. А прямо в сторону леса. Я шел за ним. Мы дошли до самой кромки, туда, где начинались вековые сосны. Он остановился.
«Матвей благодарил. Он увидел вас всех еще раз. Прощание было долгим. Теперь он — часть меня. Как и все в этом лесу. Иди домой, внук Матвея. Не ходи сюда больше. Наблюдатель не любит, когда наблюдают за ним».
Он сделал шаг и вошел в лес. И в тот же миг его тело начало меняться. Кожа потемнела, стала похожа на кору. Одежда истлела, превратившись в мох. Он вытягивался, теряя человеческие очертания. Еще один шаг — и он уже был не отличим от старого, покрытого лишайником дерева. Я моргнул, и он исчез. Просто растворился в тенях чащи.
На земле остался лежать лишь белый погребальный саван.
Мы похоронили этот саван в пустом гробу. Для всех дед Матвей умер и был погребен. Только я, мама и тетка знаем правду, но мы никогда об этом не говорим.
Я продал дом деда. Я больше не могу находиться рядом с этим лесом. Иногда по ночам мне снится его взгляд — холодный, древний, безразличный. Взгляд того, кто просто смотрит. И я понимаю, что дед не умер. Он действительно получил свое продолжение. Стал частью чего-то вечного. Частью леса, который молча наблюдает за нашим суетливым и шумным миром. И мне от этого знания не становится легче.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #крипипаста #сверхъестественное