Холодный осенний ветер гнал по небу рваные, свинцовые тучи, накрапывал назойливый дождь. В старой деревянной сторожке на краю кладбища пахло остывшей печкой, дешевым табаком и сухарями. Семеныч, сторож лет этак за семьдесят, в засаленном ватнике и очках на кончике носа, не спеша перелистывал пожелтевшую от времени газету. Скрипучий табурет под ним мирно постанывал в такт каждому движению.
Тишину разорвал грохот распахнутой двери. На пороге, едва переводя дух, стоял молодой могильщик Генка. Он схватился за косяк белой от напряжения рукой, его лицо было бледным, а глаза, широко раскрытые от неподдельного ужаса, смотрели на старика, словно видели призрак.
— Семеныч… там жесть такая творится! — выдохнул он, и голос его срывался на шепот.
Старик отложил газету, неторопливо, с привычной старческой скованностью развернулся на табурете. Он исподлобья, поверх стекол очков, поглядел на парня. Генка работал здесь уже год, был парень крепкий, спокойный, с головой на плечах. Десять могил в день с мужиками выкопать — не проблема. Выпить мог, но знал меру, чтобы наутро встать к лопате. Ни разу Семеныч не замечал за ним ни фантазерства, ни склонности к пьяным видениям. А сейчас парень трясся как осиновый лист.
— Ты, Генка, толково поясни, — велел сторож низким, хриплым от возраста и папирос голосом. Он машинально взглянул на часы на жилистой, покрытой веснушками руке.
Время было всего лишь чуть за полдень, но хмурая пелена туч настолько плотно заволокла небо, что за окном сторожки сгустились ранние, гнетущие сумерки. Последняя на сегодня похоронная процессия, по расчетам Семеныча, как раз должна была подходить к концу. И тут является этот перепуганный до полусмерти работник.
— Собрались мы гроб заколачивать, как полагается, — начал Генка, захлебываясь словами и жестикулируя. — Все обряды соблюдены, батюшка молитвы отчитал, руки-ноги покойного развязали… Провожающие полукругом стоят, платочками утираются. И тут… глядь, по толпе словно волна прошла, вздохи прокатились. Народ на две кучки расступился, и… и меж них наш покойничек прошел!
Семеныч поднял густые, седые брови.
— Как это — прошел?
— Так и прошел! Живой! Ну, или как живой… Остановился возле своего же гроба и смотрит на себя, под саваном лежащего! Семеныч, я сам чуть в обморок не грохнулся! Бабы завизжали, мужики крестятся, а жена покойного — хлоп — и без чувств. А я… я к тебе побежал!
— Значит, мертвяк на собственные похороны пришел? — голос сторожа был скептическим, но в нем уже не было прежней уверенности.
Сам того не желая, Семеныч прислушался. И сквозь завывание ветра и шум дождя до него действительно донеслись приглушенные, но отчетливые крики с дальнего конца кладбища. Крики не простые, а перекошенные страхом. Дело и впрямь пахло чем-то нечистым.
С досадой кряхтя, старик хлопнул ладонями по коленям, поднялся с табурета, снял со стены протертый плащ-палатку.
— Ну, веди, показывай свою нечисть. Только чтоб ты не обалдел с перепугу, Генка. А то я тебя заставлю у всех покойников на погосте прощения просить за беспокойство.
Он вышел из сторожки, и ледяная влажная пелена мгновенно окутала его. Генка, нервно поеживаясь, зашагал чуть впереди, указывая путь вглубь кладбища, туда, где над свежей могилой клубилось темное, беспокойное пятно собравшихся людей.
Промозглая мгла позднего осеннего дня висела над кладбищем, превращая аллеи в размытые серые туннели. Семеныч, закутавшись в плащ, брел за Генкой, который то и дело оборачивался, словно боясь, что старик отстанет или что-то настигнет их сзади. Под ногами хлюпала размокшая земля, с ветвей деревьев тяжелыми каплями падала накопленная вода.
Чем ближе они подходили к месту недавней процессии, тем явственнее слышались сдавленные возгласы, женский плач и суетливые движения людей. Картина, открывшаяся Семенычу, была хаотичной, но уже лишенной того первобытного ужаса, что сквозил в рассказе Генки.
С правого фланга, у свежевыкопанных ям, копошились могильщики. Они вытаскивали за руки и за подмышки двух прилично одетых мужчин, которые, по всей видимости, в панике отшатнулись и угодили в открытые могилы. Теперь они, перемазанные в глине, отплевывались и с испугом оглядывались по сторонам. Их дорогие костюмы были безнадежно испорчены.
Основная же группа людей сбилась в кучку поодаль. Они перешептывались, крестились и с опаской поглядывали в одну точку. А точка эта была поистине странной.
Посреди этого беспорядка, на двух грубых табуретках, возвышался открытый гроб. И рядом с ним, спиной к подошедшим, стоял мужчина в идеально черном, строгом костюме. Он крепко, почти по-хозяйски, держал в своих объятиях рыдающую женщину — ту самую вдову, которая, по словам Генки, упала в обморок. Теперь она была в сознании и, судорожно всхлипывая, вжималась в плечо незнакомца, будто ища у него защиты.
Семеныч нахмурился, его цепкий взгляд скользнул по фигуре незнакомца, затем заглянул в гроб, где лежал бледный, бездыханный покойник. Старик замер на мгновение, сравнивая черты лица того, кто стоял, и того, кто лежал. Сомнений не оставалось.
Он медленно повернулся к Генке, который замер в ожидании чуда или разоблачения. В глазах старика читалась целая гамма чувств: досада, усталость и даже капля черного юмора.
— Генка, твою мать! — негромко, но очень емко выругался Семеныч. — Как понимать? Это и есть твой ходячий мертвец?
— Да он же… Семеныч, ты посмотри! Одно лицо! — зашептал могильщик, не в силах отвести взгляд.
— Разберемся, Семеныч! Не дрейфь! — уже чуть смелее сказал Генка, почувствовав поддержку.
— Я дрейфь?! — сторож лишь сдавленно фыркнул, сплюнул с досады и твердыми шагами направился к центру событий.
Люди расступались перед ним, чувствуя его негласный авторитет. Семеныч подошёл почти вплотную и остановился, внимательно, с прищуром, разглядывая мужчину в черном. Тот, услышав шаги, обернулся. И в этот миг стало окончательно ясно. Лица у них были абсолютно идентичными — те же скулы, разрез глаз, форма бровей. Как две капли воды.
Семеныч перевел взгляд на гроб, потом снова на незнакомца. Повторил этот маневр еще раз, будто сверяя оттиски. Потом громко крякнул, сминая в кармане пачку сигарет.
— Вот ведь шельма! Одно лицо! — пробурчал он себе под нос, но так, что слышали все вокруг.
Мужчина в костюме мягко высвободился из объятий вдовы, которая смотрела на него завороженно, с надеждой и болью. Он повернулся к сторожу. Лицо его было печальным, но собранным, голос — низким и усталым, но без тени мистики.
— Брат мой, — тихо, но четко пояснил он. — Мы с Олегом близнецы. Прошу прощения за переполох. Сколько лет не виделись… А тут такое горе. Я из-за границы, думал, не поспею к похоронам. Еле успел. Видимо, мое появление многих шокировало. Некоторые ведь и не в курсе были, что у Олега есть брат-близнец. Борисом меня звать.
Вдова, услышав это имя, снова разрыдалась и прижалась к его плечу. Она гладила рукав его пиджака, словно пытаясь убедиться, что он настоящий, и причитала сквозь слезы.
— Олежка… родной мой…
Борис снова обнял ее, тихо что-то успокаивая. Так они и стояли — странная троица: живой брат, мертвый брат и убитая горем женщина между ними, пока могильщики не навели наконец порядок и не возобновили прерванную церемонию, опустив гроб с настоящим покойником в сырую землю.
Семеныч, подбоченившись, наблюдал за этим, его взгляд был критическим и все понимающим. Кризис миновал, мистика развеялась, оставив после себя лишь горькую человеческую драму и пару испачканных костюмов. Удостоверившись, что больше ничто не нарушает установленный порядок, он развернулся и молча пошел назад к своей сторожке, в тепло и уединение.
Ночь накрыла кладбище тяжелым, непроглядным покрывалом. Дождь не утихал, а лишь набрал силу, теперь он уже не назойливо накрапывал, а барабанил по железной крыше сторожки сплошным, монотонным потоком. За окном царила кромешная тьма, лишь изредка подсвеченная отблесками воды на мокрых дорожках.
Затворив на тяжелый засов главные ворота, Семеныч вернулся в свою каморку. Сырость пыталась просочиться и сюда, но ей противостоял слабый жар от маленькой печки и уютная, привычная обстановка. Старик надавил кнопку на электрочайнике, и тот отозвался глухим урчанием. Достал из тумбочки заветный пакет с сухарями, любимое ночное лакомство.
Он присел на скрипящий табурет, собираясь смаковать нехитрую еду, обмакивая золотистые кусочки в кипяток. Пока дождь не прекратится, про обход территории и думать нечего. Кому в такую погоду, да еще и ночью, взбредет в голову шататься среди могил?
Мысли его невольно вернулись к прошедшему дню, к испуганной физиономии Генки. Усмехнулся в седые усы. Молод еще парень, верит в чудеса. Семеныч же за свою долгую жизнь повидал всякое, но трепаться об этом не любил. Мертвые спят крепко, особенно в такую погоду, когда дождевая вода просачивается сквозь толщу земли, остужая истлевшие косточки. Не до прогулок им.
Он уже поднес ко рту первый сухарь, как вдруг с улицы в оконце сторожки ударил яркий свет. На миг мрак отступил, осветив запыленные стекла и потрескавшиеся рамы.
— Кого там на ночь глядя черти принесли? — негромко буркнул про себя старик, но с места не тронулся.
Он замер, прислушиваясь. И сквозь сплошной шум ливня до него донесся новый звук — отчетливый, настойчивый стук. Не просто шум ветра, а четкие удары кулаком или каким-то предметом по металлическим перекладинам кладбищенских ворот.
Семеныч с досадой кряхтя отложил сухарь. Вылезать под такой проливной дождь совсем не улыбалось. В голове тут же пронеслись тревожные мысли. Может, это банда Степки-хромого? Поди, опять кого-то «припрятать» попросит, а связываться со старой греховодной братией старику ой как не хотелось. Брать на душу лишний грех на склоне лет — последнее дело.
Накинув на плечи прорезиненный плащ-палатку и натянув капюшон поглубже на лоб, он нехотя вышел во тьму. Дождь немедленно принялся хлестать его по лицу. Подойдя к воротам, Семеныч щелкнул фонарем, направляя луч сквозь железные прутья.
За воротами, под бесполезным в таком ливне зонтом, стоял человек. Вода стекала с его плаща, зонт хлопал на ветру. И когда луч света выхватил его лицо, Семеныч едва не поперхнулся от удивления. Перед ним, промокший до нитки и казавшийся совсем потерянным, был Борис. Тот самый брат-близнец, из-за которого днем поднялась вся эта суматоха.
— Прошу прощения за беспокойство в такой час, — почти крикнул Борис, перекрывая шум дождя. Голос его звучал взволнованно и искренне. — Я обронил свой мобильный телефон. Должно быть, когда наклонялся у могилы. Позвольте мне, пожалуйста, поискать его. Там очень важные контакты, связанные с делами брата! Я заплачу за беспокойство!
Последняя фраза прозвучала для Семеныча весомее всех возможных контактов. Его скромная зарплата сторожа была лишь мелкой добавкой к пенсии, а вот «плата за моральную неустойку» могла скрасить не одну предстоящую ночь.
Семеныч для порядка пробурчал что-то невнятное под нос о «непорядке» и «бестолковости», но в душе вошел в положение человека, который в один день потерял и брата, и средство связи.
— Вот спасибо вам! Век не забуду, век благодарен буду! — обрадовался Борис.
— Ты сначала телефон найди, после отблагодаришь, — отрезал Семеныч, уже отодвигая тяжелый засов. — Да и пойдем, я тебя провожу. Не иначе, как заплутаешь в темноте. Ищи тебя потом средь могил по такой-то погоде!
— Это точно! Спасибо, — кивнул Борис, переступая через порог.
Семеныч чувствовал себя на этом погосте как рыба в воде. Даже с завязанными глазами он мог безошибочно провести к любой могиле. Он уверенно зашагал по знакомой тропинке, освещая путь лучом фонаря, за ним, поскальзываясь на раскисшей земле, брел промокший Борис.
Семеныч уверенно вел Бориса по знакомым, несмотря на непроглядную тьму, тропинкам. Луч его мощного фонаря выхватывал из мрака мокрые надгробия, скрюченные деревья и лужи, черные как смоль. Дождь продолжал неистово хлестать, стекая с капюшона плаща на лицо старика. Он шел, не сбавляя шага, его старческие ноги точно помнили каждый камень, каждый поворот.
Вскоре они вышли на небольшую площадку, где свежая земляная насыпь резко контрастировала с утоптанной вокруг почвой. Могила была щедро усыпана венками и цветами, которые под ударами ливня поникли, потеряв свою траурную пышность. Яркие ленты поблекли, сливаясь в одно мрачное пятно.
Семеныч остановился, направил луч фонаря прямо на темный холмик. Свет скользнул по ближайшим мокрым мраморным плитам, высветив выбитые на них даты и имена, и вернулся обратно.
— Вот, пришли. Ищи своего электронного друга, — пробурчал старик, с сомнением окидывая взглядом раскисшую грязь. — Накрылся, поди, телефон твой под таким-то дождем. Никакая электроника не выдержит.
— Модель у меня хорошая, водозащищенная, — отозвался Борис, уже отбросив свой бесполезный зонт в сторону. — Надеюсь, что все в порядке.
Он не медля ни секунды принялся за поиски. Его движения были старательными и нервными. Он наклонился над венками, осторожно перебирая сырые цветы и ленты, вглядывался в землю у края могилы, ощупывал влажную траву вокруг. Дождь, которому он теперь подставился полностью, усердно заливался ему за воротник пальто, стекал по лицу, но Борис, казалось, не замечал этого дискомфорта. Его целиком поглотила одна мысль.
Семеныч стоял в стороне, наблюдая за ним, и покачал головой. Он невольно думал о том, что еще не старый, крепкий с виду мужчина запросто мог заработать воспаление легких из-за какого-то дурацкого аппарата. Как бы ему раньше времени не присоединиться к брату в сырой земле.
— Ты уверен, что именно здесь его обронил? — переспросил сторож, повышая голос, чтобы перекрыть шум непогоды. — Может, на поминках выронил? В машине забыл? Осмотрись там хорошенько.
— Нет, я уже везде проверил, — не отрываясь от поисков, ответил Борис. — Пропажу обнаружил почти сразу, как уехал. Где и потерял, так только здесь, на кладбище. Должно быть, когда наклонялся, он просто выскользнул из кармана.
Прошло несколько минут, но поиски не приносили результата. Отчаяние на лице Бориса становилось все явственнее. Семеныч тяжело вздохнул, порылся в глубоком внутреннем кармане своего ватника и достал оттуда старый, потрепанный кнопочный телефон.
— На вот, держи, — он протянул аппарат Борису. — Современные-то ваши сенсоры в такую погоду не работают. Набери-ка на своем номере. Авось, услышим, где он звонит. Если, конечно, не отмок еще.
Лицо Бориса озарилось надеждой.
— Вот спасибо! Головастый вы, Семеныч! Забыл спросить, как вас по имени-отчеству звать?
— Семеныч я. Здесь все меня так зовут.
— Очень приятно, Семеныч. Очень рад знакомству, — искренне сказал Борис, уже набирая по памяти номер своего телефона.
Он поднес старый телефон к уху, напряженно вслушиваясь. Семеныч тоже замер, притушив фонарь, чтобы не мешать. Несколько секунд в кромешной тьме, под аккомпанемент ливня, царила тишина. И вдруг сквозь шум воды и ветра до них обоих донесся отдаленный, приглушенный, но совершенно отчетливый звук. Это была мелодия звонка. Глухая, вибрирующая, будто доносящаяся из-под очень толстого слоя воды или… земли.
Старик и Борис медленно, почти синхронно перевели взгляды друг на друга, а затем оба уставились под ноги, на свежий, промокший холм могилы. Звонок доносился именно оттуда.
Семеныч выдохнул, и его выдох превратился в облачко пара в холодном воздухе.
— Трындец телефону твоему, — констатировал он с горькой иронией. — Прикопали его могильщики вместе с гробом. Видать, когда землю закидывали, он в гущу венков провалился, а они и не заметили.
— Во дела! — Борис ахнул, и его плечи бессильно опустились. Весь его азарт мгновенно испарился, сменившись полнейшей растерянностью. — Что ж теперь делать-то? Как его достать?
Семеныч посмотрел на него с немым укором.
— Да никак. Купить новый, вот что делать! Что на кладбище обронил — то оставь! Смирись. А уж из могилы покойника доставать — и в помине грешно. Покойников тревожить — себе дороже. Ступай отсюда.
Борис еще секунду смотрел на землю, словно надеясь на чудо, но потом обреченно махнул рукой. Плечи его снова поникли, но теперь уже от осознания полной безнадежности ситуации.
— Верно, батя, говоришь… — тихо пробормотал он. — Эх, раззява я, право слово…
Прошел день. Небо по-прежнему было затянуто сплошной серой пеленой, и дождь продолжал монотонно стучать по крыше сторожки, словно забыв, как это — прекращаться. Семеныч вышел на крыльцо перекурить, втягивая влажный, холодный воздух. День был тихим, почти пустынным — непогода отпугнула и живых, и мертвых, новых похорон не было.
Он уже собирался затушить окурок, как взгляд его упал на дорогу. К кладбищенским воротам, аккуратно лавируя между лужами, подъезжала знакомый автомобиль. Тот самый, на котором уезжал вчера Борис. Машина остановилась, и из нее вышел сам виновник вчерашнего ночного переполоха. На нем был уже другой, но такой же дорогой костюм, а в руках он нес большой, увесистый пакет с продуктами.
Борис уверенной походкой направился к сторожке. Лицо его было озабоченным, но в глазах читалось какое-то странное, приподнятое возбуждение.
— Чего-то зачистил ты, Борис, на кладбище, — с насмешкой, но без злобы заметил Семеныч, выпуская струйку табачного дыма в сырой воздух. — Опять телефон искать будешь? Так того, в земле, уже не откопаешь.
— Не поверишь, Семеныч, что произошло! — воскликнул Борис, и его голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Так рад, что ты на смене! Пошли в сторожку, что ли, расскажу. Историю такую узнаешь, что волосы дыбом встанут.
Семеныч с любопытством посмотрел на него, молча потушил окурок о подошву сапога и аккуратно кинул бычок в жестяное ведро для мусора. Он отворил дверь и жестом пригласил нежданного гостя внутрь.
Борис аккуратно, смахнув капли дождя с плеч. Он поставил на потертый деревянный стол свой пакет и стал выкладывать содержимое: бутылка дорогого коньяка, несколько пачек хорошей закуски, а под конец — толстая пачка новеньких банкнотов, перетянутая банковской лентой.
Старческий прищур Семеныча сузился еще больше, а седые брови поползли вверх от такой невиданной щедрости. Он молча уставился на это богатство, потом перевел взгляд на Бориса.
— Как понимать? — спросил он просто. — Нашел клад, что ли, на могиле брата?
— Сам не понимаю, как подобное возможно, — почесал затылок Борис, присаживаясь на тот самый колченогий табурет. Он вглядывался в добрые, умные глаза старика, словно ища в них подтверждение или опровержение своим мыслям. — Скажи, Семеныч, ты в призраков веришь?
Сторож крякнул и ухмыльнулся в свои пепельные усы. По жизни ему не раз задавали подобный вопрос, но не всякому он считал нужным отвечать. Он окинул оценивающим взором сидящего перед ним добротного, плечистого мужика в новеньком костюме, подумал с минуту и решил, что не будет деловой человек зря времени терять и напраслину возводить.
— Ты, Борис, говори, что случилось-то? Всякое бывало, потому мне поведать можно без утайки. Призраки они, брат, разные бывают. Одни пугают, а другие… другие предупреждают.
— Ух, Семеныч, до сих пор мурашки по телу, ей-богу! — Борис сделал глоток воздуха, собираясь с мыслями. — Купил я с утра новый телефон, самый современный, дорогой. Дела позвали в область. Сел в машину, поехал по трассе. Дорога пустая, мокрая, скорость добавил. Сам себе думаю: «Ну не дурак ли? Дождь второй день хлещет, асфальт как мыло!» Сбавил чуток, но все равно под сто двадцать гоню. И тут… тут звонок на мобильный.
Он замолчал, глядя на старика, стараясь прочитать в его глазах реакцию.
— Ну, звонок и звонок, — пожал плечами Семеныч. — Невестка, наверное, звонила? Опять что-то стряслось?
— Нет, Семеныч! — Борис покачал головой, и глаза его снова округлились от ужаса. — Я, как номер входящий увидел… я по тормозам дал что есть мочи! До самого пола! Это мой номер звонил! Со старого телефона! С того, который в могиле прикопан, которому трындец, как ты вчера сказал!
— Да ну? — на лице Семеныча наконец промелькнуло неподдельное изумление. Все его скептицизм куда-то испарился. — Серьезно?
— Вот те крест! — Борис истово перекрестился. — Я вжался в кресло, весь похолодел.
— Ответил? — тихо спросил сторож, отодвигая кружку с чаем.
— Да! Попытался! — воскликнул Борис. — Схватил телефон, пальцы аж тряслись. Поднес к уху… Но в ответ лишь скрежет какой-то… и шипение, будто из-под земли, сквозь помехи. Я добрых полчаса сидел в машине на обочине, вспотел, как черт на сковороде. Руки тряслись, закурить не мог. Но и это не все! Потом я взял и перезвонил сам на этот номер.
Семеныч едва не поперхнулся куском хлеба, который уже собрался отломить. Он удивленно вскинул брови, в его глазах читался немой вопрос.
Борис тем временем открутил крышку на бутылке с коньяком и разлил золотистую жидкость по подставленным сторожем граненым рюмкам. Руки его слегка дрожали.
— Разумеется, на звонок никто не ответил. Я пытался успокоиться, перевел дух, включил зажигание и поехал дальше, уже еле-еле, километров шестьдесят. Не прошло и пяти минут, как выехал к месту страшной аварии. Фура на «легковушку» вылетела, все в хлам… «Скорая» уже работала, мигалки мигали… Тут-то я все и понял, Семеныч!.. Звонок с кладбища жизнь мне спас! Не иначе, как брат звонил! Я от неожиданности скорость сбросил и вовсе остановился. Гони я дальше, как прежде, — на всех парах бы в эту кашу влетел! Одним трупом больше было бы! Вот так, Семеныч! Ну, что, дрогнем за здоровье, а после за упокой души брата?
Семеныч задумчиво покрутил в руках свою рюмку, глядя на играющий в ней огонек керосиновой лампы.
— А обратно-то как? — спросил он вдруг, пристально глядя на Бориса. — Выпимши за руль сядешь? Так и будешь брата на звонки провоцировать? Он, поди, и так небось умаялся, телефон с того света тебе в роуминг дозвонить.
Борис смущенно улыбнулся.
— Нет, что вы, Семеныч. Я такси вызову. А за машиной после приеду.
— То-то же! — усмехнулся старик, и его лицо расплылось в морщинистой улыбке. Он поднял рюмку. — Да… брату стопку на могилку отнеси. Поблагодарить надобно да помянуть, чтоб душа покойна оставалась и чтоб больше телефоны свои по кладбищам не ронял. Беспокоить покойников — дело неблагодарное.
Они чокнулись. Звон стекла прозвучал тихо и значительно, тону в шуме бесконечного дождя за окном.
Они допили коньяк почти в полном молчании. Слова были уже не нужны — тяжесть и невероятность случившегося висела в воздухе сторожки, перемешиваясь с табачным дымом и запахом влажной земли. Борис сидел, задумчиво покручивая пустую рюмку в пальцах, его взгляд был устремлен в одну точку, будто он заново переживал каждый миг того рокового звонка.
Семеныч тем временем аккуратно собрал со стола: остатки закуски, пустую бутылку. Он действовал медленно, с той особой, неторопливой основательностью, которая свойственна людям, привыкшим к одиночеству и размеренному течению времени. Пачку денег он отодвинул в сторону, кивнув на нее Борису.
— Забери. Не за что.
— Как это не за что? — встрепенулся Борис, выходя из оцепенения. — Я вас отблагодарить хотел. За ночь, за понимание…
— Встретились два человека в непогоду, — перебил его Семеныч. — Один послушал, другой выговорился. Какая тут плата? Считай, судьба свела. Деньги — лишнее.
Борис хотел было настаивать, но, встретив твердый, спокойный взгляд старика, лишь смущенно кивнул и убрал купюры во внутренний карман пиджака.
— Спасибо, Семеныч. Не только за ту ночь, а вообще… за все.
Он поднялся с табурета, потянулся. За окном уже совсем стемнело, но дождь, наконец, начал стихать, превращаясь из сплошной стены в редкие, тяжелые капли, лениво шлепавшие по подоконнику.
— Такси, поди, скоро будет, — сказал Борис, доставая новый телефон. — Вызвал, пока мы сидели.
Семеныч кивнул и тоже поднялся. Он проводил гостя до двери. Они вышли на крыльцо. Воздух был чистым, ледяным и промозглым, пахло мокрой хвоей и прелыми листьями.
— Ты на могилу к брату сходи, перед отъездом, — негромко сказал Семеныч, глядя куда-то в темноту кладбища. — Не для помпы. Просто постой. Побудь с ним. Он тебя ждал.
Борис молча кивнул. Слова были излишни.
Вдалеке, у главных ворот, блеснули фары. Заурчал двигатель подъехавшего такси.
— Ну, я пошел, — Борис повернулся к старику и крепко, по-мужски, пожал его жилистую, узловатую руку. — Спасибо вам еще раз. Храни вас Бог.
— Иди с миром. И смотри на дороге… Брату-то, может, не всегда удастся позвонить.
Борис усмехнулся, еще раз кивнул и направился к воротам, к ожидавшей его машине. Семеныч стоял на крыльце и смотрел ему вслед, пока красные огни задних фонарей не растворились в ночи, не скрылись за поворотом.
Тишина снова опустилась на кладбище. Теперь она была иной — не тревожной, а глубокой, умиротворяющей. Даже дождь почти прекратился.
Семеныч вернулся в сторожку, затворил дверь. Его взгляд упал на стол, где стояла вторая, нетронутая рюмка. Он взял ее, налил туда немного оставшегося на донышке коньяка — всего глоток.
Он вышел из сторожки, но на это тот прошел не к воротам, а вглубь территории, к свежей могиле. Он шел медленно, не включая фонарь, ориентируясь в темноте по памяти. Остановился перед темным холмиком.
— Ну, вот, браток, проводил твоего-то, — тихо проговорил он, обращаясь к тому, кто лежал в земле. — Нелегко ему пришлось. И тебе, поди, неспокойно было. Теперь, чай, оба успокоитесь.
Он помолчал, слово прислушиваясь к тишине. Потом выплеснул коньяк из рюмки на влажную землю. Алкоголь впитался почти мгновенно, оставив лишь темное пятно.
— Принимай, чем богаты. Спасибо, что предупредил. Держись там… с миром.
Он постоял еще минуту, затем развернулся и пошел обратно к своей сторожке. Его фигура медленно растворялась в предрассветном сумраке.
Ночь подходила к концу. На востоке уже угадывалась бледная полоска зари. Кладбище спало. И на этот раз сон его был спокойным и глубоким.