В следующую субботу я разыграла целый спектакль. С самого утра я жаловалась на головную боль, слабость, ходила по квартире, прижимая руку ко лбу.
— Олежек, я, наверное, не поеду сегодня, — сказала я ему жалобно. — Совсем нет сил. Да и отчет по работе надо закончить, начальник с утра звонил.
— Ну вот, опять ты за свое, — вздохнул он, но спорить не стал. — Ладно, отдыхай. Мы с мамой поедем, грядки прополем.
Я проводила их, помахав рукой из окна, и, как только их машина скрылась за поворотом, начала действовать. Я дождалась вечера, чтобы не вызывать подозрений. Последняя электричка была почти пустой. Я сидела у окна, глядя на проносящиеся мимо огни, и мое сердце колотилось, как пойманная птица.
Ночь окутала дачный поселок своим темным, бархатным покрывалом. Я пробиралась по знакомой тропинке к нашему участку, как вор, вздрагивая от каждого шороха, от треска ветки под ногой. Вот и наш забор. Я тихонько открыла калитку и замерла.
Вот и она. Теплица. В холодном, призрачном свете луны она казалась инопланетным кораблем, приземлившимся посреди нашего мирного сада. Она светилась изнутри каким-то неземным, серебристым светом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я подошла к двери. Амбарный замок висел, как страж, равнодушный и неприступный.
Дрожащими руками я достала из кармана обычную шпильку для волос. Я не знала, получится ли, видела такое только в кино. Но отступать было некуда. Я вставила тонкий кончик металла в замочную скважину и начала ковырять, прислушиваясь к своим ощущениям. Пальцы не слушались, шпилька гнулась. Но замок оказался на удивление простым и старым. Через несколько минут мучений я услышала тихий, но отчетливый щелчок. Он прозвучал в ночной тишине, как выстрел.
Я затаила дыхание и осторожно потянула тяжелую стеклянную дверь на себя. Она поддалась, со скрипом проехав по направляющим. В нос ударил тяжелый, душный, приторно-сладкий и одновременно горький запах. Это был не запах помидорной ботвы или свежих огурцов. Так пахнет в старых аптеках, где за семью замками хранятся яды.
Я шагнула внутрь. Воздух был влажным и теплым. Лунный свет, проникая сквозь стеклянную крышу, выхватил из темноты аккуратные ряды растений на стеллажах. Они были дьявольски прекрасны. Роскошные, с крупными, мясистыми, восковыми цветами. Вот высокий куст с пурпурными колокольчиками, похожими на наперстки. А вот — раскидистое деревце с узкими, глянцевыми листьями и нежно-розовыми соцветиями, источавшими тот самый удушающий аромат.
Я знала их. В детстве, когда я болела, я от скуки листала старую дедушкину энциклопедию. И там, на цветных вклейках, я видела их. Наперстянка. Олеандр. Белладонна. Смертельно ядовитые растения, которые в малых дозах использовались в фармакологии.
А в дальнем углу, на маленьком рабочем столике, стояла фарфоровая ступка с пестиком. Рядом на листе бумаги был рассыпан серо-зеленый порошок. И лежала раскрытая книга — старый травник с рукописными пометками на полях. Холод, пронзивший меня от пяток до макушки, был страшнее любого зимнего мороза.
Она не лечила меня. Она меня медленно, методично убивала. Чтобы вернуть своего сыночка, своего единственного, обожаемого Олежку, в свое полное, безраздельное владение.
Я не помню, как выбралась оттуда, как заперла замок обратно. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, царапая лицо о ветки. Добежав до станции, я рухнула на холодную скамейку. Электричек больше не было. Я просидела там до самого утра, дрожа не то от холода, не то от ужаса.
Весь следующий день я пролежала пластом, глядя в потолок. В голове был абсолютный вакуум. Мысли не приходили, только картинки. Прекрасные, смертоносные цветы. Ступка с порошком. Заботливая улыбка свекрови. «Пей, дочка, полезно».
Что делать? Бежать? Куда? Рассказать все Олегу? Я представила его лицо. Недоумение, неверие, а потом — гнев. «Аня, ты сошла с ума! Обвинять мою мать в таком?! Да она на тебя всю душу…». Он не поверит. Он никогда не поверит.
Вызвать полицию? Что я им скажу? Что моя свекровь выращивает на даче красивые цветочки? Что она поит меня горьким чаем? Меня поднимут на смех, а потом отправят к психиатру. Тамара Павловна выйдет сухой из воды. Она всё продумала.
Нет. Я должна была действовать иначе. Не как жертва. А как хищник.
В следующее воскресенье я сама предложила поехать на дачу. Олег удивился, но обрадовался.
— Вот видишь, солнышко, а ты боялась! Свежий воздух — лучшее лекарство!
Я выглядела слабой, покорной, сломленной. Я даже поблагодарила Тамару Павловну за ее заботу. Она смотрела на меня с плохо скрываемым триумфом.
Вечером, когда она, как обычно, начала заваривать свой ритуальный чай, я поднялась из кресла.
— Мама, — мой голос был тихим и смиренным. — Можно я вам помогу? Вы так устали за день в своей теплице. Посидите, я сама все принесу.
Она удивленно, но благосклонно кивнула, откинувшись на спинку кресла. Я взяла с подноса две одинаковые фаянсовые чашки и пошла к кипящему чайнику. Она не видела, как мои руки дрожали так, что чашки стучали друг о друга. Не видела, как я, на мгновение отвернувшись к раковине, якобы за сахаром, быстрым, отточенным движением поменяла чашки местами.
— Вот, мамочка, ваш любимый, — сказала я, ставя перед ней одну из чашек. Ее чашку. — А это мне. Будем лечиться.
Мы сидели на веранде. Олег что-то весело рассказывал о футбольном матче. Я не слушала. Я смотрела, как Тамара Павловна подносит чашку к своим тонким, поджатым губам. Как делает первый, ничего не подозревающий глоток.
Она поморщилась.
— Что-то сегодня горький какой-то…
— Наверное, настоялся получше, — сказала я, не отводя взгляда. Мое сердце превратилось в ледяной камень. — Крепче будет. Полезнее.
Она, помедлив секунду, допила. А через полчаса ей стало плохо. Все те же симптомы, которые я знала наизусть, как таблицу умножения: бледность, испарина на лбу, головокружение, тошнота, а потом — резкая, сдавливающая боль в груди.
— Ой, что-то мне нехорошо… — пролепетала она, хватаясь за сердце, ее глаза наполнились непониманием и страхом. — Давление, наверное…
Олег бросился к телефону, дрожащими пальцами набирая номер «скорой». А я подошла к креслу свекрови, наклонилась к самому ее уху и тихо, чтобы слышала только она, сказала:
— Я просто поменяла наши чашки, Тамара Павловна. Вам ведь не повредит капелька «женского здоровья», правда?
Ужас, который я увидела в ее расширившихся зрачках, был страшнее любого признания. Она все поняла.
•••
Прошло три года. Тамару Павловну тогда спасли, но тот вечер не прошел для нее даром. Токсины, которые она так любовно и заботливо выращивала для меня, ударили по ее собственному сердцу и нервной системе. Она превратилась в немощную, капризную, полубезумную старуху, прикованную к инвалидному креслу. Она больше не могла говорить, только издавала нечленораздельные, мычащие звуки, но в ее глазах, когда она смотрела на меня, горела бессильная, испепеляющая ненависть.
Олег так ничего и не понял. Врачи списали все на внезапный, тяжелый инсульт. Он развелся со мной через год, не в силах вынести моего «холодного равнодушия» к больной матери. Он остался с ней, посвятив свою жизнь уходу за женщиной, которая пыталась убить его жену. Это стало его пожизненным наказанием.
А я? Я уехала в другой город. Сменила номер телефона, работу, жизнь. Я купила себе маленькую, светлую квартирку с окнами, выходящими на солнечную сторону. И на подоконнике я выращиваю цветы. Обычные, бархатистые фиалки. Они не лечат и не убивают. Они просто цветут. И этого, как оказалось, вполне достаточно, чтобы быть счастливой.
Часть 1