Прошло еще несколько лет. Граница между временем в тайге стиралась, подчиняясь лишь смене сезонов. Анна из «городской беглянки» превратилась в неотъемлемую часть заимки. Игнат, некогда угрюмый и молчаливый, теперь ворчал на нее с отеческой нежностью, требуя теплее одеваться или пробуя стряпню, которую она освоила по старым журналам.
Однажды ранней осенью, когда тайга пылала багрянцем и золотом, а воздух звенел от птичьих перекличек, Анна сидела на завалинке и чинила Игнатову фланелевую рубаху. Работа спорилась в руках, привыкших к простым и ясным задачам.
Из леса вышел Игнат. Он нес не ружье, а охапку душистого иван-чая и несколько ярких, как капли крови, ягод калины. Положил ей на колени. —Для чаю, — буркнул и устроился рядом, принявшись набивать свою вечную трубку.
Тишина между ними была теплой, насыщенной, как спелый плод. Не нужно было слов. Анна чувствовала, как старый егерь о чем-то размышляет.
—Что-то случилось? — спросила она, не поднимая глаз от стежков.
—Гоневик след видел, — после паузы сказал Игнат. Гоневиком он звал лося. — Крупный. Рядом с ручьем Стеклянным.
—Опасно? — насторожилась Анна.
—Нет. След ровный, спокойный. Шел, не торопясь. Значит, знает, что хозяин этих мест спокоен.
Он произнес это просто, как констатацию факта. Не «хищников нет», а «хозяин спокоен». Анна кивнула, понимая. Спокойствие Тихона было главным барометром для всей округи. Если ночной гул был ровным и глубоким, как обычно, — значит, в тайге все в порядке. Если он смолкал или в нем появлялись новые ноты — Игнат сразу знал, где искать проблему: то браконьеры зашли, то пожар где-то на подходе, то зверь раненый появился.
Их странный, мистический симбиоз стал практическим инструментом, частью быта. Анна была мостом, переводчиком. Она чувствовала малейшие изменения в «настроении» леса и передавала их Игнату, а тот уже действовал.
— Максим письмо прислал, — вдруг сказал Игнат, выпуская струйку дыма. — Из заповедника. Пишет, книгу о нашей экосистеме пишет. Про нашу заимку целую главу отвел. И про тебя.
—И что он пишет? — улыбнулась Анна.
—Пишет, что тут живет «хранительница традиций и уникальный свидетель ненарушенного биотопа», — процитировал Игнат с легкой насмешкой, но в голосе слышалась гордость.
—Звучит как диагноз, — рассмеялась Анна.
—А по-простому — ты наша, домовая, — заключил Игнат и замолк, всем видом показывая, что сентиментальности закончились.
Солнце уже клонилось к верхушкам кедров, отливая медовым светом. Скоро ночь. Их ночь. Анна отложила шитье и посмотрела на лес, такой знакомый и каждый раз новый. Она больше не ждала гула с трепетом. Она ждала его, как ждут возвращения домой близкого человека. Как точку, день без которой был бы неполным.
Она дотронулась до амулета на груди. Он был уже не просто подарком, а частью ее, как и шрам на пальце от топора, и знание по неведомой тропинке, и это тихое, глубокое чувство принадлежности.
Они с Игнатом сидели на завалинке, два хранителя одного большого, живого секрета. И этого было достаточно. Больше чем достаточно. Это была целая жизнь. Полная, настоящая, их собственная.
И где-то там, в густеющих сумерках, древняя душа тайги, их невидимый смотритель, готовился издать свой бархатный гул, каждую ночь повторяющийся, зная, что его слышат. И понимают.
