Уснул
Остались ещё в этом мире неразрешённые вопросы. Были и будут! – они, как клопы, плодятся без удержу и раз навсегда убить их нет никакой возможности. К примеру! Случилось буквально на днях: поломал уже всю голову и никак не смог для себя решить, стоит ли мне знаться с моим приятелем Предрассудковым или же нет. Что же случилось? Случилось вот что:
Мы сидели и пили чай. Угощал я своего бедного приятеля хлебом, мёдом и… Кхм, извиняюсь! Вам, должно быть, хочется сначала – так сказать, в первом приближении – узнать этого странного и непонятного человека. Что ж, извольте! Выглядит он, честно говоря, скверно. Не то, чтобы очень, но… Судите сами. Одежда на нём вся изношена, причём снизу и сверху изодрано так, что сам чёрт разобрать не сможет, где кончается куртка, а где – начинаются штаны. Руки, будто ежики, – все в занозах. Сапоги вроде есть, но лучше бы их не было! Рукава грязные и из них сыпятся какие-то крошки. Что касается лица: под глазами – жуткие синяки, над глазами – страшная шапка из волос. В противоречие, сами глаза замечательные... Просто космос! Глубина! И телосложению можно позавидовать: обноски на нём не висели. Плечи – широкие! Стойка – наипрямейшая! Голова – всегда поднята.
Думаю, хватит с вас портрета моего товарища. Теперь же коснёмся его личностных характеристик. Скажу сразу, Лёшу Предрассудкова в своё время взашей погнали из дома. Из-за чего? Возможно, вам будет трудно представить, но Лёше никогда не хотелось выходить в какие-то абстрактные “люди” – сердце его всегда тянуло в другую сторону, а именно к работам самым грязным, позорным и даже низкооплачиваемым. Разделяю ваше изумление. Право, сам таких людей до Предрассудкова никогда не встречал. Как же? В наш век, когда существует столько возможностей, путей, социальных лифтов… Эх! Впрочем... что поделать? Лёше всегда хотелось работать как-нибудь по-воловьи: мешки таскать, поля перепахивать, траншеи рыть… Вот почему Предрассудкова из дома выгнали. Хотя… причиной служил скорее кое-какой побочный эффект.
Только заявил Лёша о том, что из дома в поисках себя уходит и что собирается окунуться в жизнь непристойную, грязную и тяжёлую – так мать тут же по сердцу ударило. Скорая, доктора... В общем, страшная история… Страшная, но, быть может, немножко несправедливая. Не плюйтесь! Прошу вас, не плюйтесь! Поймите! Я только после долгого размышления своими мозгами дошёл. А так, сам плевался. Казалось бы, мать родную в гроб сводить – не благородно, но… Проявите каплю цинизма, господа! Ведь цинизм там нравится людям! Подумайте! А что Лёша, собственно, такого ужасного сделал? Кто и в чём его сможет обвинить? Разве никто из нас никогда не ранил нежного материнского сердца? Ну, покажись тот святой, способный первый бросит камень в сторону Лёши! Нет таких.
Как бы оно ни было, выперли родные Предрассудкова в шею. Сильно он не горевал – сам собирался уходить. Устраивался Лёша на самые любимые свои работы; вечно обо что-то натирал мозоли, вечно где-то собирал грязь на одежду, пыль на голову, вечно щемил пальцы, ронял ящики на ноги. Но какое наслаждение всегда светилось на его осунувшемся исхудалом лице! Ах, вы бы его видели, когда он – как пёс довольный – заваливался спать после тяжёлого дня. Бывает же, вроде как, сладкая боль? Так Лёша и перечувствовал все прелести счастливой трудовой жизни.
О чём ещё говорить? О деньгах? Денег, конечно, ему особо не платили. Кто ж такому заплатит? Естественно, кому такой нужен? Оно и понятно. Я сам ему частенько недоплачивал, хотя он мне отстроил замечательные баню, гараж, погребок, склад для всякой мелочи, которой у меня скапливается много, и три беседки с садом. Вечно буду ему благодарен, но... Что тут поделаешь, когда парень олух? Он за деньги вообще не борется, и какую ему цену назначишь, на то согласен будет. Будто вор краденое продаёт!
В общем, питался Лёша какими-то жалкими копейками; спал, где и когда придётся; терпел всевозможные несправедливости... это по-началу; это было самое счастливое время. Быть может, именно в тот период он обрёл себя, открыл неведомый космос, бесконечно расширил душу. Это мы, простые обыватели, не можем понять, потому что не жили такой жизнью. А он наверняка узрел все изнанки мира, всю поднаготную исследовал! Эх, да что толку? Всё равно дураком остался!
Пожил он своей счастливой жизнью годик, быть может, два. А потом пошли времена тяжёлые, Предрассудкову совсем стало не в радость, даже сам жаловался! Началось самое худшее; он почти и спать, и есть перестал. Ощущения крайне прескверные, должно быть... Нищета, непереносимая усталость... Ещё помню, странные реакции окружающих: они злились, когда видели бедного Предрассудкова. Быть может, оттого что он превратился в одно сплошное ходячее пятно (или в таракана). Я же никогда не желал Лёше ничего плохо, приглашал к себе в гости, отпаивал молоком, кормил хлебом и слушал его рассказы. Ничего нового он, конечно же, рассказать не мог. Как со стороны смотрелся – таким и внутри был: нищим, грязным, непонятным и будто бы пригвождённым. Это не смотря на все расширения души и исследования подноготной. Я же говорю! как был дураком, так и остался.
Бывает, напьёмся мы молока, ну и спрашиваю Предрассудкова:
“Зачем, -- говорю, -- жизнь свою поганишь?”
Он же мне отвечает:
“По своему желанию. О лучшей жизни мечтать не могу!”
Я же пугался сильно мировоззрения такого и Предрассудкова сразу из дому выгонял.
Сейчас вот думаю, раз это личный выбор, раз уж он по другому не может, то… Нет, всё-таки не могу понять! Как раньше не мог, так и сейчас не понимаю! Каждый раз одно и то же, вот уже на протяжении… Скольки? Семи лет? Нужно будет у Лёши потом спросить... Каждый раз! Каждый божий раз! Ссорюсь с ним, а через пару недель, повстречав на улице, не могу унять жалости в сердце, всё прошлое забываю и опять приглашаю к себе.
Дорогие мои, родные! Скажите хоть что-нибудь! Рассудите, знаться мне с этим Предрассудковым, или же нет? Не рассудите? Может, вам пока ещё не ясно, что это за человек? А как его поглубже расскрыть?.. Ну, к примеру, рассказывал он мне в один из вечеров кое-какую историю. Особо многого не ожидайте; все истории от Предрассудкова неинтересны – они похожи одна на другую. Попробуйте только психологию уловить!
“Всё как в тумане... – рассказывал в один из вечеров Лёша Предрассудков. – Вам-то я говорю, что не спал уж месяц... На самом же деле... скорее всего... спал... Жизнь будто бы превратилась в один долгий-предолгий сон. Только встану с поверхностей, на которых возлежал или восседал, – так меня сразу и пошатывает”.
И словно в доказательство, он привстал со стула, пошатнулся, а потом снова сел.
“Но самое гадкое... – продолжал он. -- Да, среди всего букета странных ощущений я, пожалуй, опишу самое гадкое... Стойкое ощущение у меня сложилось, будто крови в моём организме не хватает. Вот представьте, как это дурно и пакостно. Целый день на ногах, работаю руками, дышу грудью, а на голову крови нет; вечно всё путаю, на складе коробки местами переставляю, теряю номера, накладные... А как драться на улице, так у меня на голову крови хватает, на дыхание – хватает, а на сжатие кулаков крови нет. Лежу, бывает, битый, дышу глубоко, и думаю во всю мощь своего разума: “Вот это жизнь! Вот это счастье на земле!””
К моему удивлению, Лёша улыбался, пока рассказывал это. Совестно мне стало. В первую очередь из-за того, что оббирал Предрассудкова в том числе я, и это в том числе из-за меня он докатился до жизни такой... Я пододвинул коробку с конфетами поближе к нему; он тут же, не глядя, запустил туда руку.
“Из-за изнеможения крайнего я конфликтов любить перестал. – продолжал он и, не останавливаясь, набирал конфеты к себе в карман; я от него отодвинул уже пустую коробку. -- Спорить страсть как любил, только перестал – вдруг крови не хватит в самый ответственный момент. А тут возьми, да приключись один из таковых случаев, – здесь он сделал глубокий вдох, будто хотел упасть в обморок. – Мне, кажется, надо было куда-то съездить в последний раз, а потом в “конуру” можно”.
Тут он, похоже, заметил смущение на моём лице и решил пояснить.
“Конурой я называю место, где появилась призрачная надежда отоспаться в тепле. Ну, врочем, не будем об этом... Еду я, значит. И вроде как уже подходит последний заказ, а город такой большой! Я, кажется, ехал в метро, либо спускался в подземный переход, либо шёл по какому-то коридору, либо стоял на вокзале. Не помню, где это происходило, но там было тускло, солнца не видно. В коробке что-то перекатывалось и стучало о стенки. Губы мои бесконечно выбалтывали мысли, плескающиеся в голове и, будто бы, вытекавшие наружу. Вот я уже слышу вопрос: “Что это вы там бормочите?” Кондуктор, кажется, спрашивал... Или продавщица... Потом коробка сама упала на чью-то женскую туфельку, прямо на ногу. Очень приглушённо будто бы под водой я услышал вскрик, потом меня в порыве тупой злобы съездили по щеке. Я ничего не чувствовал”.
Вдруг из рукава Предрассудкова на мой стол посыпался какой-то песок и он смущённо начал его стряхивать к себе на коленки. Он сконфузился, но продолжал:
“И стук упавшей коробки, и вскрик, и людей вокруг, и поезд – всё было слышно как-то по-необычному… Когда не спишь несколько суток подряд, звуки становятся очень странными. Очень странными звуки становятся… Подобно тому, как под водой что-то волнуется, и ты слышишь, но так приглушённо, будто не ушами, а всем телом, и звук тебе в действительности скорей не в барабанные перепонки идёт, а на кожу давит, причём со всех сторон разом. А потом из воды выйдешь и тот же самый звук вдруг становится непривычно резким и раздражает кожу до покраснения. Под водой нежно было! И ты опять в воду заходишь… Так и слышишь, когда спать сильно хочешь – выныриваешь и ныряешь”.
Я его прервал на секунду, чтобы попросить хотя бы одну конфету. Люблю чай вприкуску. Он щедро выдал мне сразу две и продолжил:
“Осознаю понемногу, что меня какая-то женщина материт. Да так скучно и обыденно материт! Я будто в сотый раз с ней ссорился... Нет, в тысячный… Нет, в сто тысячный! Короче, надоела она мне жутко. Стоял перед ней и думал, до чего это скучный скандал. Я ведь могу предугадывать то, что она сейчас говорит. Но я пятно на человечестве, меня можно и нужно материть...”
На этом месте Лёша погрустнел. Мне тоже стало грустно от того, что в канун праздников (уже близился новый год) я сижу с каким-то Предрассудковым и выслушиваю чёрт знает что. Тем не менее, Лёша продолжал:
“Меня ругают, значит… Люди вокруг собираются... Тут вдруг сердце моё почему-то очень тяжёлым становится; оно захотело опуститься куда-то в ноги и потянуло всего меня за собой -- этак я чувствовал себя внутренне. А внешне – просто встал на одно колено, пощупал грязный пол, поводил по нему ещё немного рукой, и приложился всем телом к холодной-прехолодной земле. В такой позе я и уснул. То-то же странная картина! Женщина на меня кричит, вокруг какие-то люди бегают с чемоданами, тут ещё этот поезд... а я – перед ними всеми! – спать ложусь в необустроенном для того месте. Сильно же испугались прохожие, подложили под меня одеяла какие-то. И так хорошо было! И так тепло! Славные они люди, добрые!”
На этом Лёша кончил. Я посмотрел на его весело улыбащееся лицо, на его усики от молока, и так мне гадко стало от непонимания, что пришлось невольно отвернуться к окну. Там, по освещённой гирляндами улице, праздно расхаживали мои знакомые и незнакомые. Всем им хотелось непременно заглянуть в моё окошко (жил я на первом этаже). И так мне совестно стало! И так грязно на душе! Всё от того, что пускаю в дом свой ходячие пятна, а сам не отвечаю на вопрос: “Зачем?”
Тогда я, весь красный и злобный, повернулся опять к Лёше как раз в тот момент, когда он сгребал с моего стола всякие другие блюда и пытался бутылку молока спрятать под своей дряной курткой. Тут я взорвался руганью, схватил эту пакость за шиворот и в ту же секунду выставил Предрассудкова за дверь.
Прохожие перестали заглядывать ко мне в окна, праздник на улице шёл своим чередом. А я сидел посреди тёплой комнаты один и со скуки сворачивал фантики из-под конфет. Ведь кроме дурака Предрассудкова у меня никого и нет...
Добрые люди, рассудите же, как мне быть! Что мне делать в следующий раз, как встречу своего бывшего товарища? Пожалеть? Пригласить на чай? Опять предложить работу и недоплатить? Что же мне делать? Что?