К 80-летию со дня рождения. Вообще-то, по образованию он – физик, а в молодости, говорят, успешно занимался боксом. Что вполне естественно для человека, вся дальнейшая жизнь которого неразрывно связана с той самой старой доброй (и недоброй тоже) Англией, со всеми ее Шекспирами, Доннами, Лирами и Кэрроллами.
Главная ипостась Кружкова – перевод, максимально точный и внятный, даже в тех случаях, когда тёмен сам оригинал. Перевести Донна – не шутка, тем более перевести так, чтобы он стал доступен людям, не знающим ни английского языка, ни той эпохи, в которую жил и работал этот поэт. Перевести Донна, уточнить Шекспира, подарить русскоязычному читателю великолепный английский поэтический абсурд – Эдварда Лира и Льюиса Кэрролла…
Все это и очень-очень многое другое – Григорий Кружков, переводчик. Но есть ведь еще и филолог, точнее историк литературы, и мемуарист, и оригинальный поэт, и биограф Кэрролла, о чем я когда-то уже рассказывал в небольшой статье. А еще есть Кружков - сказочник. Вот о нем-то преимущественно и пойдет сегодняшний рассказ.
Начнем его со сборника «Нос картошкой», великолепно проиллюстрированного Светозаром Островым. Это книга сказок, а, может быть, точнее назвать ее книгой пересказок, в том смысле, что, в отличие от поэзии, прозу Кружков переводит вольно, а вольный перевод он и есть скорее пересказ. Ну, а последний, как мне представляется, становится классикой чаще всего тогда, когда и художник-иллюстратор точно попадает в цель. Как эта книжка, особенно в первой её части, «Барклай, Потрясатель Копья», написанной Г. Кружковым по мотивам повести американского писателя Уильяма Стейга «Доминик».
Сама по себе эта повесть, наверное, самая интересная в сборнике. Сделана она так, как в советское время осуществлялись многие переводы на русский язык зарубежных детских книжек, то есть не переведена, а пересказана, с большими сокращениями оригинального текста, перестановками глав, отсечением всего того, что переводчику как бы мешает создать собственный авторский текст по мотивам. Ну, примерно так, как поступал Корней Чуковский, сочиняя, скажем, своего Айболита, или так, как сочинил Алексей Толстой своего Буратино по мотивам сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио», или так, как сделали первые переводчики книжки Сельмы Лагерлёф «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями».
Конечно, при таком подходе о переводе говорить невозможно, зато маленькие читатели получили книжки такого уровня, которого появившиеся впоследствии «правильные» переводы далеко не достигли. Плюс, конечно же, литературный дар Чуковского и Толстого - не будем о том забывать. А что такое большой литературный дар, легко можно понять, сравнив два перевода всеми любимой сказки Феликса Зальтена «Бемби» - первый, осуществлённый Юрием Нагибиным, и новый, выполненный Владимиром Летучим, кстати, хорошим поэтом и замечательным переводчиком немецкой поэзии.
Так вот, «Бемби» Нагибина не просто интонационно богаче, но это - дышащая книга, текст, передающий тёплую знобкость настоящего леса, его светлую печаль и тайную радость, а «Бемби» Летучего - добротное, правильно переводное повествование, которое для меня, если бы я познакомился со сказкой Зальтена именно в этом переводе, пожалуй, открытием на всю жизнь не стало бы.
Стали ли для меня открытием «Сказки о кладах, ковбоях, поросятах в Стране Рутабага», как были открытием изумительные переводы Григория Кружкова лимериков Эдварда Лира или его отменные переложения на русский язык классической английской поэзии? Увы, нет.
Почему? На мой взгляд, детская книжка не может быть столь тщательной, совестливо отработанной, академической по принципу, каковы поэтические переводы Кружкова. Для меня такая книжка без бесшабашности, без сумасшедшинки, без небывальщины не по задумке, а потому, что в голове зигзагом молния сверкнула или руку неожиданно повело, слишком суха, а потому и скучновата.
В этом плане лучше прочих вещей мне показалась менее лиричная и более, что ли, приключенческая первая повесть про пса Барклая, где всех и зигзагов-то, пожалуй, одна только усмешливая отсылка к Шекспиру, который в реальности, как известно, то ли был, то ли этот самый Шекспир - не что иное, как выдумка резвящихся английских аристократов-театралов.
Я говорю о прозвище героя - Потрясатель Копья. Дело в том, что имя «Шекспир» означает «Потрясающий Копьём». А больше ничего, хоть как-то связующего Барклая с Шекспиром или с каким-либо из его творений, я, сколько ни старался, обнаружить не смог. Может, mea culpa, а может, так и задумано, хотя - зачем?
Сама же по себе история про пса-путешественника, написанная когда-то американским писателем и художником Уильямом Стейгом, кстати, автором «Шрека», получившего новую жизнь благодаря анимационному киносериалу, это история про то, как добродушный и любознательный пёс однажды заколотил свой домишко и отправился на поиски приключений. Последние, откровенно говоря, больше всего напоминают похождения Пиноккио-Буратино, особенно в части встреч героя с лохматыми разбойниками.
Есть, правда, в повести, одна линия, как-то резко отличающая её от прочих американских книжек. Барклай нашёл было сундук с сокровищами и почувствовал себя богатым, но потом ему надоело таскать этот груз на себе, да и все доброхоты-помощники, что встретились ему на пути, как-то подозрительно скоро, по-русски так, а не по-американски, уставали и отказывались от солидного вознаграждения, чтоб вместо богатства бегать себе налегке по зелёной травке. Так ли оно у Стейга - не знаю, но если так, то, может, именно поэтому Григорий Михайлович Кружков и взялся за пересказ этой повести.
Другие вещи сборника - вольные переводы сказок американского поэта Карла Сэндберга, такие своего рода сюжетные стихи в прозе, чуть более американские по духу, какой нам привычен, нежели первая вещь, но - как стихи, или как проза поэта - оставляющие ощущение незавершённости.
Впрочем, эта книжка Г. Кружкова критикам и специалистам, несомненно, понравилась, поскольку на одной из Московских книжных ярмарок была признана книгой года в номинации «Вместе с книгой мы растём».
Другая книга Григория Кружкова, о которой я здесь расскажу, называется «Рукопись, найденная в капусте». Это даже не избранное кружковских переводов, пересказов и собственных поэтических и прозаических сочинений для детей, а, наверное, самое настоящее собрание сочинений в одном томе, к тому же замечательно разрисованное художницей Верой Коротаевой. Книга вышла в издательстве «Время» в 2007 году и на многие годы стала, вероятно, лучшим подарком, какой могли подарить детям и взрослым издатели.
В этот том, среди прочего, вошла и повесть-сказка «Барклай, Потрясатель Копья», и целый ряд авторских и переводных, маленьких и немаленьких прозаических сказок, из коих, на мой вкус, следует выделить остроумную сказку «Плавание с Розафилой», одновременно отсылающую невзрослых читателей и к циклу повестей Виталия Коржикова «Мореплавание Солнышкина», и к веселым «Приключениям капитана Врунгеля» Андрея Некрасова, а взрослых - к творчеству Виктора Конецкого.
А также нельзя не отметить очаровательную повесть «Гном Гильом и лунный котёнок», с одной стороны похожую на множество известных детских книжек, в которых речь идет о гномах, а с другой - совершенно оригинальную...
Но все-таки в первую очередь - стихи. Переводные и оригинальные, в том числе знаменитейшие кружковские переводы шедевров Эдварда Лира и Льюиса Кэрролла, не просто ставшие событием в нашей литературе, но как бы заново родившиеся для долгой-предолгой жизни на русском языке. А кроме того, в книге представлены замечательные переводы из английской и американской народной поэзии, из Хилэра Беллока, Эмиля Виктора Рью и Спайка Миллигана, ну и, разумеется, авторские стихотворения самого Григория Михайловича Кружкова.
Если к прозе, представленной в этом томе, можно относиться по-разному, принимать её с восторгом или не без сомнения, то стихи, уверен, не понравиться не могут. В стихах, написанных и переведённых Кружковым, не просто оживают англоязычные поэты, а вместе с ними и английская и американская культура, но, как на киноэкране, на глазах оживает едва ли не вся картина классического перевода советской школы - от Чуковского и Маршака до наших дней, непосредственно или отдалёнными проблесками являющаяся едва ли не в каждом тексте.
Да, в сравнении, скажем, с Маршаком, Кружков всегда, даже в детских стихах, чуть холодноват, отстранен, как говорят знатоки его творчества, метафизичен, зато в его переводах ни одна существенная деталь оригинального текста не теряется в порыве вдохновенного пенья. Прочитав стихи в переводе Кружкова, мы с уверенностью можем сказать, даже в тех случаях, когда они не становятся событием в русской поэзии, что лицо переводимого автора мы узнали в его «необщем выраженьи».
Впрочем, гораздо чаще бывает наоборот - стихи в переводе Кружкова становятся событием в русской поэзии. Для тех, конечно, кому она дорога.
В качестве примера приведу здесь только коротенькое стихотворение «Ошибка».
В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскалённой,
Лев, проходя на водопой,
Съел по ошибке почтальона.
И что же? Он теперь грустит,
Грустит, несчастный, и скучает:
Хотя он очень, очень сыт,
Но писем он не получает.
Это - перевод из Спайка Миллигана. Но это совершенно живое русское стихотворение, которое, помимо множества очевидных и скрытых цитат и полуцитат, уже в первой строке буквально повторяет хрестоматийный, то есть известный всем, текст пушкинского «Анчара».
В результате получается очаровательная и остроумная игра со смыслами и жанрами, хотя бы только потому, что «Анчар» - стихотворение трагическое, а «Ошибка» - комическое, результат же получается отчасти фарсовый, отчасти трагикомический, а само название «Ошибка» заключает несколько смыслов. Ошибся, пожадничав, лев, ошибся Пушкин, не увидев возможного комического продолжения первой строки «Анчара», ошибся, может быть, и автор, как бы перерядившийся из учёного филолога в нерадивого, нет, скорее в шаловливого школьника, начавшего было читать пушкинский текст да вдруг ни с того ни сего переключившийся на совсем другую историю.
А кроме того, львы не живут в пустыне, они живут в саванне. Не знаю, как было в оригинале, у Маллигана, возможно, он тоже в первой строке цитировал какого-нибудь англоязычного классика, но даже если и нет, кружковская версия от такой постмодернистской игры только выигрывает. И потому именно становится событием в русской поэзии.
Вот таких маленьких, в целом же вырастающих в большое, событий в этой книге множество, отчего и знакомиться с ней, во всяком случае, в поэтической части, следует не торопясь, вдумываясь, вчитываясь в каждую строчку, а то и сравнивая, по возможности, отдельные тексты с другими переводами. Именно такое чтение будет не просто полезным, но и очень приятным, потому что откроет читателю не только отдельные полянки, но и целый большой литературный лес, с многими его тайнами и красотами.
Таково и в целом поэтическое, переводческое, историко-литературное и мемуарное творчество Григория Михайловича Кружкова, открывающего нам, не владеющим английским языком, перспективу земли воистину заповедной, богатой и прекрасной, то есть литературы, не только указающей, по ком звонит колокол, но и влекущей всё вперёд и вперёд, за цыганской звездой кочевой.
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из общедоступных сетевых ресурсов,
не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.