Сорок лет я этот дом держала. Сорок лет порядок наводила, уют создавала, красоту берегла. Каждая вещь на своем месте, каждая тарелка вымыта до блеска, каждая скатерть выглажена по всем правилам.
А потом Андрей привел ее.
Ксению.
— Мам, знакомься, это моя жена.
Смотрю — девчонка тощая, нескладная. Руки трясутся, глаза бегают, одета как попало. И это моя невестка?
— Очень приятно, Валентина Петровна, — залепетала она. — Андрей так много о вас рассказывал...
— Что рассказывал?
— Что вы... что вы замечательная хозяйка. И дом у вас красивый.
— Дом действительно красивый. Потому что я его сорок лет лелею.
— Да, да, конечно...
Уже тогда поняла — не подходит она нам. Не нашего круга, не нашего воспитания. Но Андрей влюбился, как дурак. Не слушал советов.
— Мам, — говорил он, — Ксюша хорошая девочка. Добрая, искренняя.
— Добрая — это хорошо. А аккуратная?
— Научится.
— В двадцать пять лет научится?
— Ей двадцать три.
— Еще хуже. В двадцать три уже поздно учиться.
— Мам, дай ей шанс.
Дала шанс. Зря дала.
В первый же день она умудрилась разлить кофе на белую скатерть. Итальянское кружево, между прочим. Дедушка Андрея из командировки привез.
— Ой, простите! — засуетилась Ксения. — Сейчас все отмою!
— Стой! — крикнула я. — Не трогай!
— Но ведь надо быстрее, пока не впиталось...
— Надо правильно! Это не твоя тряпка какая-то!
Сама застирала пятно, сама обработала специальным средством. Кое-как отошло.
— В следующий раз будь осторожнее, — сказала я.
— Конечно, обязательно буду, — пообещала Ксения.
Не была.
На следующий день она сломала ручку у хрустальной вазы. Чешский хрусталь, подарок на серебряную свадьбу.
— Как ты умудрилась? — спросила я.
— Не знаю... протирала пыль, и вдруг...
— Вдруг? Сама по себе отвалилась?
— Нет, конечно... Зацепилась тряпкой...
— За тряпку ручки не ломаются. Ты давила на нее.
— Может быть... Я не хотела...
— Не хотела, но сломала. Это называется неосторожность.
— Валентина Петровна, я куплю новую вазу...
— Новую? Эту вазу мне покойный муж подарил! Где ты такую найдешь?
— Поищу...
— Не найдешь. И не купишь. Это не барахло с рынка.
Андрей за жену заступался:
— Мам, ну что ты к ней цепляешься? Случайность же.
— Случайность? За неделю две случайности?
— Бывает.
— Не бывает. Это небрежность. Неуважение к чужому добру.
— К чужому? Мам, мы теперь одна семья.
— Одна семья — это когда все друг друга уважают. А когда ломают и портят — это не семья.
— Ксюша не специально...
— Специально или нет — неважно. Важно, что она не умеет обращаться с хорошими вещами.
— Научится.
— Когда? После того, как весь дом разнесет?
Но он не слушал. Любовь, видите ли.
Через неделю Ксения испачкала обои на кухне. Задела локтем банку с вареньем — и вся стена в малиновых потеках.
— Опять? — только и сказала я.
— Валентина Петровна, я сейчас все отмою...
— Не отмоешь. Это бумажные обои, не моющиеся.
— А может, попробую?
— Не смей трогать! И так уже достаточно наделала.
— Но что же теперь делать?
— Переклеивать. За свой счет.
— Хорошо, переклею...
— На какие деньги? Ты же не работаешь.
— Попрошу у мамы...
— У своей мамы? Чтобы она за твою неаккуратность платила?
— А как же еще?
— А так, чтобы руки к месту росли! Чтобы голова думала, прежде чем двигаться!
Ксения заплакала. Андрей опять заступился:
— Мам, ты слишком строга. Обои — не такая большая проблема.
— Не большая? А кто их покупал? Кто клеил? Кто деньги тратил?
— Мы с Ксюшей возместим...
— Возместить можно деньги. А время кто возместит? Нервы кто возместит?
— Мам, она же не враг нам. Просто еще не привыкла...
— За месяц не привыкла? А за сколько привыкнет? За год? За два?
— Дай ей время.
— Времени дал достаточно. Пора результат показывать.
Но результата не было. Каждый день — новые "случайности". То плита залита супом, то стиральная машина забита порошком, то цветы залиты до смерти.
— Ксения, — сказала я в очередной раз, — объясни мне, как можно залить цветы так, что они сгнили?
— Я думала, им воды не хватает...
— Думала? Орхидеи раз в неделю поливают, не каждый день!
— Я не знала...
— Надо было спросить!
— Вы были заняты...
— Всегда найдется время для важного вопроса!
— Простите, Валентина Петровна...
— Прощать надоело. Орхидеи эти пять лет растила!
Андрей выходил из себя:
— Мам, ну хватит! Цветы — не люди!
— Для меня эти цветы дороже некоторых людей, — отрезала я.
— Мам!
— Что "мам"? Я говорю правду! Пять лет ухаживала, лелеяла, а твоя жена за три дня все погубила!
— Она не специально!
— Специально, не специально — какая разница? Результат один — все пропало!
— Купим новые цветы!
— Не купишь! Эти мне подруга из Тайланда привезла! Редкий сорт!
— Ну и что теперь делать? Всю жизнь упрекать?
— А что делать? Радоваться?
Ксения все чаще плакала. Запиралась в комнате, не выходила к ужину. Андрей злился на меня:
— Мам, ты довела девочку до нервного срыва!
— Это я довела? Она сама довела — своей безалаберностью!
— Она старается!
— Где старается? В разрушении старается!
— Мам, она молодая, неопытная...
— В двадцать три года неопытная? А в каком возрасте опыт приходит?
— У всех по-разному.
— У нормальных людей — в детстве. Когда родители воспитывают.
— Не все в таких условиях росли, как мы.
— Условия — это отговорка! Аккуратность от денег не зависит!
— Зависит, мам. Кто не имел хороших вещей, тот их не ценит.
— Тем более должен ценить! Радоваться, что попал в хорошие условия!
— А может, она боится? Боится тебя разочаровать, вот и нервничает?
— Боится? Тогда зачем лезет туда, где страшно?
— Потому что хочет помочь!
— Такая помощь до добра не доведет!
И не довела.
В субботу утром я пошла на рынок. Оставила Ксению одну — Андрей был на работе. Думала, за полчаса что она успеет натворить?
Успела.
Вернулась — на кухне погром. Ксения стоит посреди кухни, в руках веник, а на полу...
На полу лежат осколки моего фарфорового сервиза.
Мейсенский фарфор. Подарок от моей бабушки на свадьбу. Шесть чашек, шесть блюдец, молочник, сахарница. Сорок лет берегла как зеницу ока.
И вот — осколки.
— Что это? — спросила я тихо.
— Валентина Петровна, я... я хотела помыть...
— Зачем?
— Хотела сделать приятное... Вымыть посуду...
— Какую еще посуду? Сервиз стоял в серванте!
— Я думала, его надо иногда мыть...
— Зачем мыть то, что не пачкается?
— Пыль же оседает...
— Пыль я сама стираю специальными салфетками! Раз в месяц!
— Я не знала...
— Надо было спросить!
— Вас не было...
— Тогда не трогать!
— Я хотела как лучше...
— Хотела как лучше? — повторила я. — КАК ЛУЧШЕ?!
Голос мой сорвался в крик. Сорок лет берегла этот сервиз! Сорок лет! А эта... эта...
— Хотела как лучше! — заорала я. — А получила что? ПОЛУЧИЛА ЧТО?!
Ксения заплакала:
— Простите, я склею...
— СКЛЕИШЬ? ТЫ МЕЙСЕНСКИЙ ФАРФОР СКЛЕИШЬ?!
— Я не знала, что он такой дорогой...
— НЕ ЗНАЛА! А зачем тогда руки протягивала?! К чужому добру руки протягивала!
— Валентина Петровна, пожалуйста, не кричите...
— НЕ КРИЧАТЬ?! КАК НЕ КРИЧАТЬ, КОГДА ТЫ ВСЮ МОЮ ЖИЗНЬ РАЗБИЛА!
— Это же просто посуда...
— ПРОСТО ПОСУДА?! ЭТО ПАМЯТЬ! ЭТО СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ! ЭТО МОЯ БАБУШКА! А ТЫ ГОВОРИШЬ — ПРОСТО ПОСУДА!
— Я купл
— НЕ КУПИШЬ! — завизжала я. — НИКОГДА НЕ КУПИШЬ! ТАКОГО ФАРФОРА УЖЕ НЕ ДЕЛАЮТ!
— Но я же не хотела...
— НЕ ХОТЕЛА! НЕ ХОТЕЛА! ТЫ НИЧЕГО НЕ ХОЧЕШЬ, НО ВСЕ ЛОМАЕШЬ! ВСЕ ПОРТИШЬ! ВСЮ КРАСОТУ УНИЧТОЖАЕШЬ!
Ксения рыдала в голос, но меня это не останавливало. Ярость затмила разум.
— СОРОК ЛЕТ! СОРОК ЛЕТ Я ЭТО СЕРВИЗ БЕРЕГЛА! КАК СВЯТЫНЮ БЕРЕГЛА! А ТЫ... ТЫ...
— Валентина Петровна, я все исправлю...
— НЕ ИСПРАВИШЬ! НИЧЕГО НЕ ИСПРАВИШЬ! У ТЕБЯ РУКИ НЕ ИЗ ТОГО МЕСТА РАСТУТ!
— Пожалуйста, не надо так...
— НАДО! НАДО ПРАВДУ ГОВОРИТЬ! У ТЕБЯ РУКИ КРИВЫЕ! РУКИ-КРЮЧЬЯ! ВСЕ, ЧТО НИ ВОЗЬМЕШЬ — ЛОМАЕШЬ!
— Я буду осторожнее...
— ПОЗДНО БЫТЬ ОСТОРОЖНОЙ! — рявкнула я, глядя на осколки бесценного фарфора. — ПОЗДНО!
И тут меня окончательно понесло. Слова сами вырвались изо рта, злые, жестокие слова:
— ПУСТЬ ТЕБЕ РУКИ ОТСОХНУТ! СЛЫШИШЬ?! ПУСТЬ ОТСОХНУТ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! ЧТОБ ТЫ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ ТРОГАЛА! НИЧЕГО НЕ ЛОМАЛА! ПУСТЬ ОТСОХНУТ ПО ЛОКОТЬ!
Ксения шарахнулась от меня, как от змеи.
— Валентина Петровна...
— ЧТОБ ВЫСОХЛИ! ЧТОБ ОНЕМЕЛИ! ЧТОБ НЕ СЛУШАЛИСЬ ТЕБЯ!
— Не говорите так...
— БУДУ ГОВОРИТЬ! ЗАСЛУЖИЛА! ПУСТЬ ОТСОХНУТ ТВОИ РУКИ-КРЮЧЬЯ!
Ксения выбежала из кухни. Хлопнула дверь, потом еще одна — входная. Убежала.
А я осталась одна с осколками своего горя.
Сорок лет... Сорок лет этот сервиз был моей гордостью. Когда приходили гости, я его на стол ставила. Когда плохое настроение — просто смотрела на него, и легче становилось.
Белоснежный фарфор с золотой каемочкой. Нежные розочки по краям. Изящные ручки чашек. Все это теперь лежало на полу мертвыми осколками.
Опустилась на колени, стала собирать по кусочкам. Может, хоть что-то склеится? Может, не все потеряно?
Но фарфор раскололся на мелкие части. Склеить было нельзя — слишком много трещин, слишком много осколков.
— Сволочь, — прошептала я, глядя на обломки. — Неряха проклятая...
В груди жгло от злости. Руки дрожали, когда собирала осколки. Несколько раз порезалась — кровь капала на белые черепки.
Через час вернулся Андрей. Увидел меня на коленях посреди кухни, увидел осколки.
— Мам, что случилось?
— Твоя жена случилась, — процедила я сквозь зубы.
— Где она?
— Убежала. После того, как мой сервиз разбила.
— Сервиз? Какой сервиз?
— Бабушкин. Мейсенский.
Андрей побледнел. Он понимал, что этот сервиз для меня значил.
— Как это произошло?
— А так. Решила помыть. Без спроса, без разрешения. Полезла в серванф и все разбила.
— Мам...
— Что "мам"? Сорок лет берегла! Сорок лет! А она за пять минут все уничтожила!
— Она не нарочно...
— НЕ ЗАЩИЩАЙ ЕЕ! — взорвалась я снова. — НЕ СМЕЙ ЕЕ ЗАЩИЩАТЬ!
— Мам, успокойся...
— Не успокоюсь! Надоело мне все это! Каждый день что-то новое! То вазу сломает, то обои испачкает, то цветы залье! А теперь вот — сервиз разбила!
— Мы купим новый...
— НЕ КУПИШЬ! — заорала я. — ТАКОГО БОЛЬШЕ НЕТ! ПОНИМАЕШЬ? НЕТ!
— Мам, прекрати кричать...
— А что, молчать, что ли? Радоваться?
— Поговори с Ксюшей спокойно...
— Я с ней уже поговорила! ВСЕ ЕЙ СКАЗАЛА, ЧТО ДУМАЮ!
— Что сказала?
— То и сказала! Что у нее руки кривые! Что пусть они у нее отсохнут!
Андрей смотрел на меня с ужасом.
— Мам, ты что несешь?
— То и несу! Заслужила она это! Пусть отсохнут ее руки-крючья!
— Мам, перестань!
— НЕ ПЕРЕСТАНУ! ПРАВДУ ГОВОРЮ!
— Какую правду? Ты же проклинаешь человека!
— А она что делает? Мою жизнь проклинает! Все, что мне дорого, разрушает!
— Это несчастный случай...
— Несчастных случаев не бывает! Бывает безалаберность!
— Мам, где Ксюша?
— Откуда я знаю? Убежала, как только я ей правду сказала.
— Что именно ты ей сказала?
— А то! Что пусть у нее руки отсохнут! Чтоб больше ничего не трогала!
— Боже мой... — Андрей схватился за голову. — Мам, как ты могла?
— ЛЕГКО МОГЛА! И НЕ ЖАЛЕЮ!
— Она же... она же девочка еще...
— Девочка! В двадцать три года девочка! У меня в двадцать три уже полдома было обустроено!
— Время другое было...
— Время не причем! Руки причем! И голова!
Андрей выбежал искать жену. А я осталась убирать осколки своего счастья.
К вечеру он вернулся один.
— Где Ксения? — спросила я.
— К маме поехала. Сказала, что больше сюда не вернется.
— И правильно сделала. Нечего ей здесь делать.
— Мам, ты понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю. Правду сказала.
— Какую правду? Ты проклинала мою жену!
— И что с того? Заслужила.
— Никто не заслуживает проклятий!
— Заслуживает! Кто добру вредит — заслуживает!
— Мам, это моя жена! Я ее люблю!
— Любишь? Тогда научи ее вещи беречь!
— Поздно учить. Она больше не вернется.
— И не надо. Без нее спокойнее будет.
— Мам...
— Что? Жалеешь о ней? Так иди к ней! Живи с ней! А меня не мучай!
— Мам, прекрати... Ксюша — хороший человек. Просто неловкая немного.
— Неловкая! Все руками портит!
— Ты желала, чтобы у нее руки отсохли!
— Желала и не стыжусь! Пусть отсохнут!
— Мам, не говори так!
— БУДУ ГОВОРИТЬ! ПУСТЬ ОТСОХНУТ! ПУСТЬ НЕ ТРОГАЕТ БОЛЬШЕ ЧУЖОГО ДОБРА!
Андрей ушел к жене. А я легла спать одна, злая и непримиримая.
"Пусть отсохнут... Пусть отсохнут..."
Эти слова звучали в голове, как заклинание.
Проснулась я среди ночи от странного ощущения. Руки как будто затекли, стали ватными, непослушными.
"Долго лежала на боку", — подумала я.
Но встать не смогла. Руки не слушались.
Попробовала пошевелить пальцами — ничего. Ладони лежали как чужие.
"Что такое?"
Попыталась приподняться — не получалось. Руки не работали.
Стала покрикивать:
— Андрей! Андрей!
Но он у жены ночевал.
— Помогите! — заорала я. — Соседи, помогите!
Никто не слышал. Стены толстые, окна закрыты.
Лежала до утра, пытаясь понять, что происходит. Руки немели все сильнее. Кисти стали совсем деревянными.
К утру поняла — это не временное затекание. Это что-то серьезное.
А в голове все звучало:
"Пусть тебе руки отсохнут..."
"Пусть отсохнут..."
"Пусть отсохнут..."
Только говорила я это не Ксении.
Говорила себе.
Утром пришел Андрей. Нашел меня в постели, растерянную и испуганную.
— Мам, что случилось?
— Руки... руки не работают...
— Как не работают?
— Не слушаются. Совсем.
Он попытался поднять мою руку — висела как плеть.
— Боже мой... Мам, это инсульт?
— Не знаю... Ночью началось...
— Скорую вызываю!
— Андрей, подожди...
— Что подождать? У тебя руки отнялись!
Отнялись... Именно то слово, которое я говорила про Ксению.
"Пусть тебе руки отсохнут!"
А отсохли мои.
Приехала скорая. Врачи крутили головами, щупали, проверяли рефлексы.
— Странно, — говорил молодой доктор. — Давление нормальное, пульс ровный, анализы в порядке. А руки не работают.
— Что это может быть? — спрашивал Андрей.
— Неясно. Нужно дополнительное обследование. Возможно, защемление нерва, возможно...
— Возможно что?
— Стресс. Психосоматика. Бывает, что сильные эмоции дают такую реакцию.
Стресс... А какой стресс у меня был? Да, сервиз жалко, но не до такой же степени!
Или все-таки до такой?
В больнице пролежала неделю. Анализы, рентген, томография — все в норме. Руки как мертвые.
— Валентина Петровна, — сказал главврач, — физически вы здоровы. Но психологическая травма может давать такие симптомы.
— Какая травма?
— А вы не вспомните? Не было ли сильного потрясения? Конфликта? Стресса?
Был конфликт. С Ксенией. Из-за сервиза.
— Было... небольшое недоразумение...
— Связанное с руками?
— Почему с руками?
— Ну, раз руки пострадали, значит, травма была связана именно с ними.
Я промолчала. Не могла же сказать, что прокляла невестку!
— Валентина Петровна, попробуйте вспомнить. Что именно вас так расстроило?
— Разбили... разбили дорогую вещь.
— Кто разбил?
— Невестка.
— И что вы почувствовали?
— Злость. Сильную злость.
— На руки невестки?
Я вздрогнула. Точно в цель попал.
— Может быть...
— А что думали о ее руках?
— Что они... что они не на месте растут.
— И все?
— Еще думала... — я замолкла.
— Что думали?
— Что лучше бы у нее их не было...
— Ага, — кивнул врач. — Вот и причина. Вы так злились на руки невестки, что ваш мозг заблокировал собственные руки.
— Как это?
— Психосоматика — штука сложная. Если очень сильно сосредоточиться на какой-то части тела, мозг может ее "отключить".
— И что теперь делать?
— Работать с психологом. И... простить невестку.
Простить Ксению? За разбитый сервиз? За уничтоженную семейную реликвию?
Но что толку злиться, если руки не работают?
Вернулась домой инвалидом. Андрей нанял сиделку — самой ничего делать не могла. Ни поесть, ни умыться, ни одеться.
— Мам, — сказал он, — Ксюша хочет к тебе приехать.
— Зачем?
— Навестить. Она переживает.
— Переживает? О чем?
— О твоих руках. Думает, что из-за нее все случилось.
Думает правильно. Из-за нее и случилось.
— Не надо ей приезжать.
— Почему?
— Не хочу ее видеть.
— Мам, она же не виновата в твоей болезни.
Не виновата? А кто тогда виноват? Кто сервиз разбил? Кто меня до белого каления довел?
— Виновата. Все из-за нее.
— Из-за нее? Врач сказал — психосоматика. Ты сама себя довела до такого состояния.
— Не сама. Она довела.
— Мам, прекрати! Ксюша плачет каждый день! Винит себя!
— Пусть винит. Правильно винит.
— Мам, ты же добрая женщина была...
— Была. Пока хорошие вещи не ломали.
— Вещи — это просто вещи!
— Не просто! Это память! История! Душа!
— Ксюшина душа важнее любого сервиза!
— Не важнее! Сервиз сорок лет хранила, а ее полгода знаю!
— Мам, послушай себя! Ты вещь ставишь выше человека!
— Ставлю! Вещи не обманывают! Не ломают! Не предают!
— Ксюша тебя не предавала!
— Предавала! Каждый день предавала! Мое добро портила!
Андрей махнул рукой и ушел. А я осталась с сиделкой Галей — тетка пятидесяти лет, молчаливая, терпеливая.
— Галя, — спросила я как-то, — а вы верите в проклятия?
— В какие проклятия?
— Ну, когда человек плохо кому-то пожелает, а потом само с ним случается.
— Бывает такое, — кивнула Галя. — Слово — великая сила.
— А как избавиться от проклятия?
— Простить надо. Кого проклинал — простить.
— А если не хочется прощать?
— Тогда и проклятие не снимется.
— А если совсем не простить?
— Тогда всю жизнь мучиться будете.
Всю жизнь без рук? Кормиться из ложечки, как младенец? Не мыться самой, не одеваться?
— Галя, а если попросить прощения у того, кого проклял?
— Поможет. Если искренне попросить.
Искренне... А искренне ли я буду просить? Или только ради рук?
Месяц мучилась с этими мыслями. Руки не шевелились, жизнь превратилась в ад. Ни книгу взять, ни чашку поднести ко рту.
А главное — злость не проходила. Каждый раз, вспоминая осколки сервиза, сердце сжималось от ярости.
"Разбила... сволочь разбила..."
И тут же руки становились еще более деревянными.
— Андрей, — сказала я наконец, — позови Ксению.
— Зачем?
— Поговорить надо.
— О чем?
— О сервизе. И о руках.
Он удивился, но позвонил жене. Через час она пришла. Похудевшая, бледная, глаза красные.
— Здравствуйте, Валентина Петровна.
— Здравствуй. Садись.
Она села на краешек стула, как птичка, готовая улететь.
— Ксения, — начала я, — хочу тебе сказать...
— Валентина Петровна, простите меня! — выпалила она. — Это все из-за меня! Ваши руки из-за меня!
— Почему ты так думаешь?
— Потому что... потому что вы сказали... про мои руки сказали... а теперь у вас руки...
— Что я сказала?
— Что пусть они отсохнут... — прошептала Ксения. — А теперь у вас отсохли...
Я смотрела на невестку и вдруг увидела ее по-другому. Не как разрушительницу, не как врага. А как молодую женщину, которая мучается от чувства вины.
— Ксения, — медленно сказала я, — а ты... ты очень переживаешь из-за сервиза?
— Каждый день, — всхлипнула она. — Каждую минуту. Знаете, я три месяца копила деньги, искала такой же сервиз. Обошла все антикварные магазины в городе. Но нигде нет...
— Искала?
— Да. Хотела вам сюрприз сделать. Думала, найду точно такой же, и вы простите... Но продавцы говорят — такого больше не выпускают. Это раритет.
— Три месяца искала...
— А потом узнала, что у вас руки... И поняла, что это все из-за меня. Из-за того, что я такая неуклюжая. Андрей говорит — врачи не могут понять, что с вами. А я знаю. Это из-за моих рук. Вы так их прокляли, что ваши собственные...
Ксения заплакала. Не в голос, тихо, но слезы текли по щекам ручьем.
— Валентина Петровна, может, вы меня простите? Может, тогда ваши руки...
— Простить?
— Да. Я знаю, что недостойна прощения. Я ваше сокровище разбила. Но может быть...
Я смотрела на Ксению и думала: "Три месяца искала сервиз. Деньги копила. А я даже не знала..."
— Ксения, а скажи честно — ты специально сервиз разбила?
— Что вы! Конечно, нет! Я хотела его помыть, аккуратно помыть. Но когда доставала из серванта, одна чашка выскользнула. Я попыталась поймать, но только хуже сделала. Зацепила остальные...
— Понятно.
— Валентина Петровна, а можно я вам кое-что покажу?
— Что?
Ксения достала из сумочки небольшую коробочку.
— Я нашла мастера. Он реставрирует старинную посуду. Сказал, что может склеить, если все осколки сохранились. Будут швы видны, но общий вид восстановится...
В коробочке лежал склеенный молочник из моего сервиза. Швы действительно были видны, как шрамы, но форма восстановилась. Молочник был узнаваемым.
— Это... это мой молочник?
— Да. Я все осколки собрала. Каждый маленький кусочек. Мастер говорит, что остальные предметы тоже можно восстановить. Не как новые, конечно, но...
— Ты собрала осколки?
— Все до единого. У меня дома лежат в коробках. Отсортированы по предметам.
Я взяла... нет, не взяла. Руки не слушались. Попросила Галю поднести молочник ближе.
Он был изувеченный, исцарапанный, но живой. Как птица с перебитым крылом, которая все еще пытается летать.
— Ксения... — голос мой задрожал. — Прости меня.
— Что?
— Прости меня за те слова. За проклятие.
— Валентина Петровна...
— Я была неправа. Ты не хотела зла. А я... я такие страшные вещи говорила...
— Но я же действительно все разбила...
— Не все. Вот, смотри — молочник цел. А остальное можно восстановить.
— Но это будет не то же самое...
— А может, это и хорошо, — неожиданно для самой себя сказала я. — Может, вещи, как люди, должны иметь шрамы. Чтобы помнить, что пережили.
Ксения смотрела на меня с удивлением.
— Вы... вы меня прощаете?
— Прощаю. И прошу — прости ты меня.
— За что?
— За жестокость. За то, что тебя прокляла. За то, что не видела твоих усилий.
— Валентина Петровна...
— За то, что чашки оказались дороже человека.
Мы сидели и плакали. Обе. И странное дело — в руках у меня появилось легкое покалывание.
— Ксения, — сказала я сквозь слезы, — а давай вместе к мастеру поедем? Посмотрим на остальные осколки?
— Вы правда хотите?
— Хочу. И знаешь что? Пусть швы будут видны. Пусть будет понятно, что сервиз пережил катастрофу, но выжил.
— Как люди, — тихо сказала Ксения.
— Как люди, — согласилась я.
И тут почувствовала — пальцы шевельнулись. Сами. Без усилий.
— Галя! — позвала я сиделку. — Галя, смотри!
— Что, Валентина Петровна?
— Руки! Руки двигаются!
И правда — кисти медленно, но послушно сжимались и разжимались.
Ксения ахнула:
— Валентина Петровна, это правда?
— Правда, — прошептала я, глядя на свои ожившие ладони. — Проклятие снялось.
За неделю руки полностью восстановились. Врачи качали головами — такого выздоровления они не видели никогда.
— Чудо, — говорил главврач. — Медицинское чудо.
А я знала — не медицинское. Человеческое.
С Ксенией мы поехали к мастеру-реставратору. Старичок показал нам склеенные чашки и блюдца. Со швами, с трещинками, но узнаваемые.
— Не как новенькие, — извинялся мастер, — но характер сохранился.
— А может, так даже лучше, — сказала я. — Видно, что прошли через испытания.
Дома мы поставили восстановленный сервиз на стол. Не в серванте за стеклом, а на обычный кухонный стол.
— А вдруг опять разобьется? — волновалась Ксения.
— А мы опять склеим, — ответила я. — Главное, что вместе.
И мы действительно стали жить вместе. Я научилась не замечать мелких оплошностей Ксении. А она научилась быть осторожнее.
Из треснувшего сервиза мы пили чай каждое воскресенье. И каждый раз я вспоминала:
Слова имеют силу. Особенно злые слова. Они могут вернуться к тому, кто их произнес.
Но и добрые слова тоже имеют силу.
Силу исцелять.