Папа сразу Вадима не полюбил. С первой встречи.
— Лена, он какой-то скользкий, — говорил мне. — Глаза бегающие, руки потные. Не нравится мне твой жених.
— Пап, ты просто не знаешь его. Вадик хороший, заботливый.
— Заботливый? — папа хмыкнул. — Посмотрим, как он о тебе заботиться будет, когда женится.
— Будет! Он меня любит!
— Любит... — папа покачал головой. — Лена, я мужчины тридцать лет работаю. Знаю, какие они бывают. Этот — не из хороших.
Но я была влюблена. По уши. Вадим ухаживал красиво: цветы каждый день, рестораны, подарки. Говорил комплименты, обещал золотые горы.
— Лена, ты будешь жить как королева. Я для тебя всё сделаю. Только выйди за меня замуж.
— Вадик, а папа...
— Что папа? Он просто ревнует. Не хочет тебя отдавать. Это нормально. Потом привыкнет.
Не привык. На свадьбе папа сидел мрачный, почти не улыбался. Когда мы танцевали с Вадимом первый танец, папа смотрел на нас такими глазами... Будто прощался.
После свадьбы я переехала к Вадиму. Он снимал двухкомнатную квартиру в центре. Красивую, уютную.
— Вот видишь, — говорил он, — я же обещал. Живём как люди.
Первые месяцы и правда жили хорошо. Вадим работал менеджером в строительной фирме, зарабатывал неплохо. Я устроилась в банк, тоже получала достойно.
Вечерами готовили вместе, смотрели фильмы, строили планы. Говорили о детях, о своём доме, о будущем.
— Лена, а давай к твоему отцу съездим на выходных? — предложил Вадим через полгода после свадьбы.
— Правда? — обрадовалась я. — Он будет так счастлив!
— Конечно правда. Нужно наладить отношения с тестем. Семья — это святое.
Поехали к папе. Он встретил нас сдержанно, но вежливо. Накормил, расспросил о работе, о планах.
— Ну как дела, Вадим? — спросил папа за ужином. — Работа нравится?
— Да, Николай Петрович. Хорошая работа, перспективная. Скоро начальником отдела стану.
— Это хорошо. А Лена как? Не обижаешь?
— Что вы! Лена у меня как за каменной стеной. Я её на руках ношу.
Папа посмотрел на меня:
— Лена, это правда?
— Правда, пап. Вадик — самый лучший муж на свете.
Папа кивнул, но в глазах его что-то промелькнуло. Сомнение, что ли.
Уезжали мы дружно. Вадим даже руку папе пожал:
— Николай Петрович, приезжайте к нам в гости. Лена будет рада.
— Приеду, — пообещал папа.
Но изменения начались уже через неделю после этой поездки.
Вадим стал раздражительным. По мелочам.
— Лена, почему борщ пересолён?
— Не пересолён же...
— Пересолён! Я что, есть это буду?
— Ладно, сварю новый.
— Не надо нового! Надо было сразу нормально готовить!
Потом стал придираться к уборке:
— Пыль на телевизоре! Когда последний раз протирала?
— Вчера протирала...
— Врёшь! Вот смотри — палец провожу, пыль!
— Может быть, сегодня осела...
— Не осела, а ты ленивая стала! Расслабилась после свадьбы!
Потом начались претензии к моей работе:
— Зачем тебе эта ваша банковская работа? Дома дел по горло, а ты по офисам шастаешь.
— Вадик, мне работа нравится. И зарплата хорошая.
— Зарплата... Я один прокормлю семью. Увольняйся.
— Но почему? Мы же планировали копить на квартиру...
— Я сказал — увольняйся! Не понял?
Тон стал другим. Жёстким. Властным.
Я не увольнялась. Думала, он успокоится, поймёт.
Не понял. Начал устраивать скандалы каждый вечер.
— Опять с работы поздно пришла!
— Вадик, на час задержали. Отчёт нужно было сдать.
— Врёшь! Небось с коллегами флиртовала!
— Что? О чём ты?
— О том и говорю! Замужняя женщина должна дома сидеть, а не по чужим мужикам глазки строить!
— Вадим, ты что несёшь? Какие мужики?
— Не прикидывайся! Думаешь, я дурак? Видел, как на тебя этот Андрей из кредитного отдела смотрит!
— Андрей — женатый человек! У него двое детей!
— И что с того? Женатые не изменяют, да?
— Вадик, успокойся. Ты ревнуешь на пустом месте.
— На пустом? Щас проверим, пустое место или нет!
И он впервые меня ударил. По щеке. Не сильно, но больно. И обидно.
Я заплакала:
— Зачем ты меня ударил?
— А чтобы знала своё место! Жена должна мужа слушаться!
— Но я тебя слушаюсь...
— Не слушаешься! Сказал — уволись, а ты всё на работу ходишь!
— Но мы же договаривались...
— Ничего мы не договаривались! Я глава семьи, я и решаю!
С того дня началась моя каторга.
Вадим ревновал ко всем подряд. К коллегам, к соседям, к продавцам в магазине. Проверял мой телефон, читал сообщения, звонил на работу и выяснял, где я и с кем.
— Почему телефон на беззвучном режиме стоял?
— Совещание было. На совещаниях нельзя, чтобы телефон звонил.
— Враньё! Ты специально отключила, чтобы я не мешал твоим свиданиям!
— Каким свиданиям? Вадик, очнись!
— Не ори на меня! — И ещё одна пощёчина. Сильнее первой.
Удары стали регулярными. За малейшие провинности. За пересоленный суп, за неглаженую рубашку, за "неправильный" взгляд на прохожего.
— Что, понравился тебе этот парень?
— Какой парень? Я даже не смотрела ни на кого!
— Смотрела! Я видел! Глазки строила!
— Вадим, я просто шла по улице...
— Не просто, а специально бёдрами виляла! Чтобы внимание привлечь!
И снова удар. И ещё один.
Синяки научилась прикрывать тональным кремом. На работе говорила, что в дверь ударилась или упала. Коллеги сочувствовали, советовали быть осторожнее.
Только подруга Маша заподозрила что-то неладное:
— Лена, а почему ты в последнее время такая... замкнутая? И синяки у тебя часто появляются.
— Маш, я просто неуклюжая стала. Устаю на работе, внимания не хватает.
— Лена, а дома у вас всё нормально? С Вадимом?
— Всё отлично. Мы счастливы.
— Правда?
— Правда.
Но Маша не поверила. Видела, наверное, как я вздрагиваю, когда телефон звонит. Как боюсь опоздать домой. Как оправдываюсь за каждую минуту.
Дома становилось всё хуже. Вадим потерял работу — сократили отдел. И вместо поиска новой работы начал пить.
Сначала понемногу. Пиво вечерами. Потом водка по выходным. А через месяц пил каждый день.
Пьяный Вадим был ещё страшнее трезвого. Агрессивнее. Беспощаднее.
— Пришла, зараза! Где деньги?
— Какие деньги?
— На выпить! Думаешь, я не знаю, что ты заначки делаешь?
— Вадик, у меня нет заначек. Зарплата на карточке, ты же знаешь...
— Карточку давай!
— Но как же продукты покупать? Коммунальные платить?
— Это моя забота! Карточку давай, говорю!
И он выкручивал мне руку, пока я не отдавала карточку. Потом снимал все деньги и пропивал за день.
Я питалась макаронами и картошкой. Иногда перехватывала обед у подруг, говорила, что дома плотно завтракала.
Но скрывать синяки становилось всё сложнее. Вадим бил уже не только по лицу. По рёбрам, по спине, по рукам.
— На работу не пойдёшь! — заявил он однажды утром.
— Почему?
— Потому что я так решил! Хватит по чужим дядькам крутиться!
— Вадик, нам нужны деньги. На еду, на квартплату...
— Найду я работу! А ты дома сиди!
— Когда найдёшь?
— Когда найду! Не твоё дело!
— Но ведь уже три месяца...
Он ударил меня кулаком в живот. Я согнулась от боли, упала на пол.
— Будешь ещё мне рот разевать?
— Не буду... — прошептала я.
— То-то же!
На работу я всё-таки пошла. Сказала, что заболела — грипп. Начальство поверило, отпустили на больничный.
Дома было некуда деваться. Вадим пил с утра до вечера, устраивал скандалы по любому поводу.
— Почему мало соли в супе?
— Добавлю...
— Не добавишь! Будешь жрать то, что приготовила!
— Хорошо...
— И ещё! Твоего папашу чтобы я не видел больше! Надоел мне этот старый козёл!
— Но он же мой отец...
— Не отец, а враг мой! Всегда меня не любил, гнобил!
— Папа тебя не гнобил...
— Гнобил! И ты его защищаешь! Значит, против меня заодно!
Удар по скуле. Потом по плечу. Потом ногой под ребра.
Я свернулась клубочком на полу и ждала, когда закончится.
Папе не звонила уже месяц. Боялась. Вадим проверял телефон каждый день. Если находил звонки или сообщения не от него — устраивал допрос.
Но папа сам позвонил. Поздно вечером, когда Вадим уснул пьяный на диване.
— Лена? Дочка, как дела? Почему не звонишь?
— Пап... всё хорошо. Просто работы много.
— А голос какой-то странный. Ты не болеешь?
— Немного простыла.
— Простыла? В июле?
— Пап, кондиционеры везде включены, вот и продуло...
Вадим зашевелился на диване. Я испугалась:
— Папа, мне нужно закончить разговор. Поговорим потом.
— Лена, постой...
Но я уже отключила телефон.
Утром Вадим увидел звонок от папы:
— Это что такое? Когда отец звонил?
— Вчера поздно. Ты спал.
— И что он хотел?
— Узнать, как дела.
— Понятно. Шпионит, значит. А ты что ему сказала?
— Что всё хорошо.
— Правильно. И чтобы больше не звонил! Я запрещаю тебе с ним общаться!
— Но Вадик...
— Никаких но! Или отец, или я! Выбирай!
Я выбрала молчание. Папе больше не отвечала на звонки. Писала короткие сообщения: "Всё хорошо. Занята. Перезвоню позже."
Но позже не перезванивала.
Прошёл ещё месяц. Вадим совсем опустился. Не мылся, не брился, пил с утра до вечера. Деньги кончились, он начал воровать у соседей. Выносил из подъезда велосипеды, коляски — всё, что можно было продать.
Меня бил каждый день. За всё и ни за что.
— Почему лицо кислое? Мне не нравишься!
— Почему молчишь? Разговаривать со мной не хочешь?
— Почему много болтаешь? Голова от тебя болит!
Любой повод был хорош для расправы.
И тогда я приняла решение. Позвонила папе сама:
— Папа, приезжай.
— Лена? Дочка! Наконец-то! А голос какой-то...
— Папа, просто приезжай. Пожалуйста.
— Что случилось?
— Приезжай. Объясню.
Через два часа папа стоял у нашей двери. Вадим был пьяный, лежал на диване в трусах и грязной майке.
Папа вошёл в квартиру и сразу всё понял.
Я стояла у окна, повернувшись к нему спиной. Волосы спутанные, на шее тёмные пятна — следы от пальцев. Худая, осунувшаяся.
— Лена, повернись ко мне.
— Папа, не надо...
— Повернись, говорю.
Я медленно обернулась. Папа побледнел, увидев моё лицо. Под левым глазом фиолетовый синяк, губа разбита, на скуле царапина.
— Господи... — прошептал он. — Что он с тобой делает?
— Папа, тише. Он спит.
— Плевать, что он спит! — папа подошёл ближе, осторожно коснулся моего лица. — Дочка моя... Как же я тебя не уберёг?
Я заплакала. Впервые за все эти месяцы дала себе волю. Упала папе на грудь и рыдала, как маленькая.
— Папа, я не знаю, что делать... Он меня убьёт...
— Никого он не убьёт, — твёрдо сказал папа. — Я здесь теперь.
Вадим зашевелился на диване:
— Кто тут шумит?.. — Он приподнял голову, увидел папу. — А, тесть приехал... Ну здорово, Коля...
— Не Коля тебе, а Николай Петрович, — холодно сказал папа.
— Ой, какой гордый... — Вадим попытался встать, пошатнулся. — Лена! Почему гостя не встречаешь? Чай не предлагаешь?
— Не нужно мне твоего чая, — сказал папа, не сводя с Вадима взгляда. — Пришёл не в гости.
— А зачем? — Вадим наконец встал, покачиваясь. — Дочку проведать?
— Проведать. И посмотреть, как ты о ней заботишься.
— Заботлюсь отлично! Правда, Лена?
Я молчала, прижимаясь к папе.
— Вижу, как заботишься, — папа показал на моё лицо. — Это твоя забота?
— А... это... — Вадим замялся. — Она сама... Неуклюжая стала. Всё время падает.
— Падает?
— Ну да! То в дверь врежется, то с лестницы упадёт. Я же не виноват, что у неё с координацией проблемы.
Папа медленно подошёл к Вадиму. Встал так близко, что тот отшатнулся к стене:
— Слушай меня внимательно, сынок. Один раз скажу.
— Чего слушать-то...
— Закрой рот и слушай! — рявкнул папа так, что Вадим сжался. — Если ты ещё раз поднимешь руку на мою дочь — я тебя убью. Не покалечу, не побью. Убью. Понял?
— Да вы что... Это же угрозы...
— Не угрозы. Обещание. Увижу на ней ещё хоть один синяк — ты покойник. И мне нечего терять. Мне пятьдесят восемь лет, дочь у меня одна.
— Но я же не... мы просто... у нас иногда споры бывают...
— Споры? — Папа взял Вадима за майку и приподнял. — Это споры, когда жену в больницу укладывают?
— В какую больницу? — Вадим забеспокоился.
— Лена, покажи руку.
Я нехотя закатала рукав. На предплечье тёмное пятно — след от пальцев.
— А теперь спину покажи.
— Папа, не надо...
— Покажи, говорю!
Я подняла блузку. На спине множество синяков разных цветов — старые жёлтые, свежие фиолетовые.
Папа смотрел на это молча. Лицо его становилось всё каменнее.
— Значит, падала с лестницы, — сказал он наконец. — Интересно, а это что? — Он показал на отпечаток подошвы между лопаток. — Тоже падая приобрела?
Вадим молчал, опустив голову.
— Или вот это? — Папа коснулся царапины на моей шее. — След от ногтей. Тоже от падения?
— Николай Петрович, давайте спокойно...
— Спокойно? — Папа развернулся к Вадиму. — Ты знаешь, кем я работаю?
— Ну... вроде на заводе...
— На мясокомбинате. Тридцать лет туши разделываю. Знаешь, как корову одним ударом свалить?
Вадим побледнел:
— Зачем вы мне это рассказываете?
— К тому рассказываю, что руки у меня крепкие. И удар тяжёлый. И если я тебя ударю — ты больше не встанешь.
— Это угрозы! Я в полицию заявлю!
— Заявляй. Только сначала объяснишь участковому, откуда на моей дочери синяки. И почему она за три месяца на пятнадцать килограммов похудела.
— Она... она худеет для красоты...
— Для красоты? — Папа показал на мои рёбра, которые проступали через тонкую блузку. — Это красиво?
Вадим не ответил.
— Так вот, — продолжил папа. — Лена со мной уезжает. Прямо сейчас.
— Как это уезжает? Она моя жена!
— Была твоей женой. Пока ты не начал её калечить.
— Она никуда не поедет! У неё здесь дом, работа!
— Дом? — Папа оглянулся на квартиру. Грязная посуда в раковине, пустые бутылки на столе, вонь перегара и немытого тела. — Это ты домом называешь?
— Это временные трудности...
— Временные? Сколько ты без работы сидишь?
— Найду работу...
— Когда? Через год? Два? А Лену до тех пор калечить будешь?
— Я не калечу! Я воспитываю! Она распустилась, стала грубить!
Папа схватил Вадима за горло:
— Воспитываешь? Кулаками воспитываешь?
— Отпустите... Задыхаюсь...
— А Лена как задыхалась, когда ты её душил?
— Я не душил...
— Не душил? А след от твоих пальцев на шее откуда?
Папа отпустил Вадима. Тот упал на пол, кашляя:
— Вы... вы ненормальный...
— Я нормальный. Просто защищаю дочь. А ты ненормальный. Жену бьёшь, деньги пропиваешь.
— Не ваше дело, как я живу!
— Моё, когда дело касается моей дочери. Лена! Собирай вещи.
— Папа...
— Без разговоров. Берём только необходимое. Остальное потом заберём.
Я прошла в спальню, стала складывать в сумку документы, немного одежды. Руки дрожали.
Из гостиной доносились голоса:
— Она от меня не уйдёт! — кричал Вадим.
— Уйдёт. И не попытается вернуть.
— А если попытается? — злобно спросил Вадим. — Я её найду! Притащу за волосы обратно!
— Попробуй только.
— И что тогда?
— Тогда то, что я тебе обещал. Убью.
— Да вы просто трепло! — Вадим воспрянул духом. — Трепло и больше ничего! Думаете, я вас боюсь?
Папа ничего не ответил. Только подошёл к Вадиму вплотную.
— Знаешь, сынок, мне сорок лет исполнилось, когда Лена родилась. Долго ждали с женой ребёнка. Врачи говорили — не будет детей. А она появилась. Чудо такое маленькое.
— И что?
— А то, что я её растил как сокровище. Берёг от всего на свете. Когда болела — ночами не спал, дежурил возле кроватки. Когда в школу пошла — каждый день провожал и встречал. Когда мальчишки начали ухаживать — проверял каждого.
— Ну и что дальше?
— А дальше она выросла. Влюбилась в тебя. И я отдал её тебе. Доверил самое дорогое, что у меня есть. А ты что с ней сделал?
Папа показал на меня. Я стояла у двери спальни с сумкой в руках. Худая, битая, запуганная.
— Превратил мою принцессу в затравленную собачку. Она теб боится больше смерти. Дрожит от каждого твоего слова.
— Она должна меня уважать! Я же муж!
— Уважать? Это ты уважением называешь? — Папа взял со стола пустую бутылку. — А если я тебя этой бутылкой по башке стукну — ты меня тоже уважать начнёшь?
— Вы что... не смейте...
— А я и не собираюсь. Пока. Но если ты её ещё раз тронешь...
Папа сжал бутылку в руке. Стекло треснуло.
— Понял намёк?
Вадим кивнул, но в глазах его светилась злоба:
— Ладно, забирайте свою дочку. Мне и без неё хорошо будет. Найду другую. Посговорчивее.
— Найди. Только эту больше не трогай.
— А если она сама вернётся? Придёт, извиняться будет?
— Не вернётся.
— Ещё как вернётся! Поплачет немного и притопает обратно. Они все такие — сначала гордые, потом ползут на коленках.
Папа медленно развернулся к Вадиму:
— Повтори, что сказал.
— Что повторить?
— Про то, что она на коленках ползать будет.
— А что? Правда же! Через неделю прибежит, пищать будет: "Вадичек, прости, я больше не буду!"
— Не прибежит.
— Прибежит! Потому что она меня любит! И без меня жить не может!
— Любит? — Папа посмотрел на меня. — Лена, ты его любишь?
Я молчала. Не могла сказать ни да, ни нет.
— Боишься ответить? — понял папа. — Боишься, что он потом отомстит?
Я кивнула.
— Так. Значит, не любит, а боится. Понятно. — Папа снова обратился к Вадиму: — Слышал?
— Всё она врёт! Под твоим влиянием! Ты её настроил против меня!
— Я? Когда успел настроить? За пять минут разговора?
— Вы с самого начала меня не любили! Подговаривали её бросить меня!
— Не подговаривал. Жаль теперь. Надо было сразу запретить за тебя выходить.
— Да пошли вы...
Вадим не успел договорить. Папа ударил его один раз. Коротко, в солнечное сплетение. Вадим сложился пополам и упал на пол, хрипя.
— За мат — первый раз, — спокойно сказал папа. — За угрозы дочери — второй. За побои — третий. Хочешь четвёртый?
Вадим мотал головой, пытаясь отдышаться.
— Не хочешь? Тогда слушай правила. Лену больше не трогаешь. Не звонишь, не приходишь, не пишешь. Даже не думаешь о ней. Понял?
— Понял... — прохрипел Вадим.
— Если нарушишь — следующий раз встретимся не здесь, а в тёмном переулке. И разговор будет другой.
— Понял, понял...
— Ещё кое-что. Развод подаёшь завтра. Без возражений, без претензий. Чисто.
— А квартира?
— Какая квартира? Съёмная? Оставайся, если хватает на аренду. Не хватает — съезжай.
Папа взял меня за руку:
— Пошли, дочка.
Мы вышли из квартиры. Я оглянулась — Вадим сидел на полу, держась за живот. Смотрел на нас с ненавистью.
В машине папы я наконец расслабилась. Впервые за месяцы почувствовала себя в безопасности.
— Папа, а если он правда придёт? Найдёт меня?
— Не найдёт. Переедешь ко мне. А работу в нашем городе устроим. У меня связи есть.
— А если всё-таки...
— Лена, посмотри на меня. — Папа остановил машину, повернулся ко мне. — Я тебя не отдам. Никому. Поняла?
— Поняла.
— И ещё. Прости меня.
— За что?
— За то, что не забрал раньше. Должен был почувствовать, что что-то не так. Отец должен чувствовать, когда дочери плохо.
— Ты же не мог знать. Я скрывала...
— Мог. И должен был. — Папа обнял меня. — Больше никого к тебе близко не подпущу, пока сам не проверю.
Первую неделю я жила у папы как в коконе. Спала по двенадцать часов, ела всё, что папа готовил, смотрела телевизор. Отсыпалась, отъедалась, отдыхала.
На восьмой день позвонил Вадим:
— Лена, вернись. Я изменился. Больше не пью, работу ищу.
— Не вернусь.
— Лена, пожалуйста! Я же тебя люблю!
— Я тебя боюсь.
— Не бойся! Я никогда больше не подниму на тебя руку!
— Обещал уже.
— Тогда по-молодости был! Дурак! Теперь понимаю, что терял!
— Поздно понимать.
— Лена, дай мне шанс! Ну один шанс!
— Нет.
Я повесила трубку. Папа сидел рядом:
— Будет ещё звонить?
— Наверное.
— Номер смени. Завтра же.
Звонил ещё три дня. Потом началось другое — приезжал к папиному дому. Стоял под окнами, кричал:
— Лена! Выйди! Поговорим!
— Лена! Я исправлюсь! Поверь мне!
Папа выходил, разговаривал с ним:
— Уезжай. Не позорься.
— Николай Петрович, я же люблю её!
— Любишь? Странная у тебя любовь. Кулаками выражается.
— Я больше не буду! Клянусь!
— Клялся уже. Когда женился. Помнишь слова: "В горе и радости, в болезни и здравии"? Где твоя клятва была, когда ты её в больницу укладывал?
— Я не в больницу...
— Ещё чуть-чуть — и уложил бы. Последний раз предупреждаю: убирайся.
Но Вадим не убирался. Наоборот, становился всё наглее.
Через неделю он подкараулил меня у магазина:
— Лена! Стой!
Я бросилась бежать. Он догнал, схватил за руку:
— Не убегай! Поговорить нужно!
— Отпусти!
— Не отпущу, пока не выслушаешь!
Он крепко держал меня за запястье. Больно. Так же, как раньше дома.
— Лена, я изменился! Работу нашёл, пить бросил!
— Отпусти меня!
— Не отпущу! Ты моя жена!
— Не жена! Мы разведены!
— Бумажка это! А по сути ты моя! И всегда будешь моя!
Он встряхнул меня:
— Поняла? Всегда! Можешь хоть к чёрту на рога убежать — я всё равно найду!
— Помощи! — закричала я.
— Кричи, кричи! Всё равно вернёшься!
Из-за угла появился папа. Он шёл домой с работы, услышал крик.
— Руки убрал, — сказал он тихо.
— А, тесть объявился... — Вадим не отпускал меня. — Опять героем решил поиграть?
— Руки убрал, сказал.
— А если не уберу? — нагло усмехнулся Вадим. — Что ты мне сделаешь? Здесь же люди, свидетели. Не посмеешь ничего.
Папа подошёл ближе. Голос его стал ещё тише:
— Вадим, я тебя предупредил. Один раз. Больше не буду.
— Да пошёл ты! — рявкнул Вадим и сильнее сжал мою руку. — Надоел ты мне! И дочка твоя надоела! Думаете, я вас боюсь?
— Нет, — сказал папа. — Не думаю.
И ударил.
Один удар. Точно в челюсть. Я слышала, как хрустнула кость.
Вадим отлетел на два метра, упал на асфальт. Лежал неподвижно, глаза закрыты.
— Папа! Ты его убил?
— Нет. Отключил. Минут на десять.
— А если кто-то видел?
— Видели. — Папа показал на собравшихся прохожих. — И что видели?
— Как ты его ударил...
— Нет. Видели, как он мою дочь силой удерживал. А я защитил. Правомерная самооборона.
Один из мужчин кивнул:
— Правильно сделал. Видел, как он девочку хватал. Она помощи кричала.
Другой добавил:
— И пьяный он. Запах чувствуется.
Папа наклонился к Вадиму, проверил пульс:
— Живой. Челюсть сломана, но живой.
— Может, скорую вызвать?
— Сам вызовет, когда очнётся. — Папа взял меня под руку. — Пошли домой.
Вадим лежал на асфальте, приходя в себя. Люди расходились, обсуждая происшедшее. Кто-то сочувствовал ему, но большинство одобряли папины действия.
— Нечего жён обижать, — говорила одна бабушка. — Правильно отец дочь защитил.
Дома папа молча заварил чай. Руки у него не дрожали, лицо было спокойным.
— Папа, а что теперь будет?
— А что должно быть? Он больше к тебе не подойдёт.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что понял наконец. Что я не шучу.
— А если подаст в полицию?
— Подаст. И что? Свидетели видели, как он тебя силой удерживал, а я защищал. Максимум, что мне грозит — административное взыскание.
— А ему?
— А ему — уголовное. За принуждение, угрозы, причинение физических страданий. У нас справки врачей есть о твоих травмах. Есть свидетели его буйства.
Папа прав оказался. Вадим в полицию не пошёл. Наоборот, исчез из города. Соседи говорили, что съехал с квартиры через неделю после драки.
— Куда делся, никто не знает, — рассказывала тётя Зина из соседнего подъезда. — Вещи собрал и уехал. Ни с кем не попрощался.
Я была рада. Наконец-то могла спать спокойно, не вздрагивая от каждого звука.
Прошёл месяц. Потом ещё один. Я устроилась на работу в нашем городе, папа помог с связями. Постепенно возвращалась к нормальной жизни.
Синяки прошли, вес восстановился, сон наладился. Но главное — перестала бояться.
И тут объявился Вадим.
Не в нашем городе — позвонил. Номер был незнакомый, я ответила не подумав:
— Алло?
— Привет, дорогая.
Голос изменился. Хриплый, с присвистом — челюсть неправильно срослась, видимо.
— Ты... — Я хотела бросить трубку, но он быстро заговорил:
— Не вешай! Выслушай!
— Мне нечего тебя слушать.
— Есть что. Я в Москве теперь живу. Работаю, деньги зарабатываю. Хорошие деньги.
— И что?
— А то, что скучаю по тебе. Жить без тебя не могу.
— А я без тебя отлично живу.
— Знаю. Папочка рассказывал. На работу устроилась, квартиру снимаешь.
Мне стало холодно:
— Откуда ты знаешь?
— Откуда-откуда... Следю за тобой, дорогая. Думаешь, трудно узнать, как бывшая жена живёт?
— Ты следишь за мной?
— Конечно. А как же иначе? Ты же моя. Была и остаёшься.
— Мы разведены!
— Бумажки это. А душой мы связаны навсегда.
— У нас никакой связи нет!
— Есть. И очень крепкая. Поэтому я и звоню. Предлагаю тебе вернуться.
— Никогда.
— Не торопись с ответом. Подумай хорошенько.
— Мне не о чём думать.
— О чём-о чём... А о папочке своём думать не хочешь?
Сердце ёкнуло:
— О чём ты?
— А о том, что старик живёт один. В своём доме. Никто его не охраняет.
— Ты... ты ему угрожаешь?
— Я ничего не говорю. Просто констатирую факт. Одинокий пенсионер, слабое здоровье...
— Если ты к нему подойдёшь...
— Что? Что ты сделаешь? Папочку на помощь позовёшь? — Вадим засмеялся хриплым смехом. — Так он сам помощь будет звать.
— Я в полицию заявлю!
— На что заявишь? Что я тебе позвонил? Поговорил по-человечески?
— Ты угрожаешь!
— Где угрозы? Я просто сказал, что твой отец живёт один. Это же правда?
— Вадим, не смей к нему приближаться!
— А вот это уже зависит от тебя, дорогая.
— От меня?
— Конечно. Вернёшься ко мне — с папочкой ничего не случится. Будешь упрямиться...
— Что?
— А что бывает с одинокими стариками? Всякое. То сердце прихватит, то с лестницы упадёт, то газом отравится...
— Ты сволочь!
— Я реалист. Знаю, что хочу, и знаю, как этого добиться.
— Никуда я к тебе не вернусь!
— Вернёшься. Через неделю сама приползёшь.
— Никогда!
— Посмотрим. У тебя есть три дня подумать. После этого начну действовать.
— Вадим...
Он бросил трубку.
Я металась по квартире, не зная, что делать. Ехать к папе? А вдруг Вадим следит? Увидит, что я приехала, и поймёт — значит, угроза подействовала.
Звонить в полицию? Но что я скажу? "Бывший муж угрожал"? Какие доказательства? Он специально говорил намёками.
Решила позвонить папе:
— Папа, как дела?
— Нормально, дочка. А что?
— Просто так. Узнать хотела.
— Лена, что случилось? Голос какой-то встревоженный.
— Ничего не случилось. Пап, а ты дома будешь сегодня вечером?
— Буду. А что?
— Ничего. Просто спрашиваю.
— Лена, говори прямо. Что-то произошло?
— Вадим звонил.
Пауза.
— Что хотел?
— Чтобы я вернулась.
— И что ты ответила?
— Что никогда не вернусь.
— Правильно. И всё?
— Не всё. Он... он намекал, что ты один живёшь. Что может всякое случиться.
Снова пауза. Более долгая.
— Понятно. Значит, угрожает мне?
— Да. Говорит, у меня три дня на размышления.
— Три дня... — Папа помолчал. — Ладно, дочка. Не волнуйся. Всё будет хорошо.
— Папа, а может, ты ко мне приедешь? На время?
— Не приеду. Не побегу от этого урода.
— Но он может...
— Может. А может и не может. Посмотрим.
Вечером я не находила себе места. Звонила папе каждый час:
— Как дела?
— Нормально.
— Никого не видел подозрительного?
— Нет.
— Двери заперты?
— Заперты.
— Может, всё-таки приедешь?
— Лена, успокойся. Со мной всё в порядке.
Но я не успокаивалась. Всю ночь не спала, прислушиваясь к каждому звуку.
Утром снова позвонила:
— Папа, как ночь прошла?
— Спокойно. А у тебя?
— Не спала.
— Зря. Нервы портишь.
— Как же не портить? Он же псих!
— Псих. Но не дурак. Понимает, что если со мной что-то случится — его сразу заподозрят.
— А если ему всё равно?
— Тогда посмотрим.
К обеду я не выдержала. Взяла отгул на работе, села в машину и поехала к папе.
Его дом стоял на окраине, рядом с лесом. Тихое, спокойное место. Раньше мне здесь нравилось. Теперь казалось опасным — слишком уединённо.
Папа встретил меня с удивлением:
— А ты зачем приехала?
— Волнуюсь. Решила проверить.
— Зря приехала. Если он следит — увидит, что ты дёргаешься. Поймёт, что угроза действует.
— А если не следит?
— Тогда зря беспокоилась.
Мы сидели на кухне, пили чай. Папа был спокоен, как всегда. Но я замечала — он часто поглядывал в окно.
— Папа, а что у тебя в сарае?
— В каком сарае?
— Ну, в том, хозяйственном.
— Инструменты. А что?
— Ничего. Просто спросила.
— Лена, ты о чём думаешь?
— Ни о чём.
— Думаешь, он ночью придёт?
— А вдруг?
— Вдруг — не вдруг. Если придёт — встречу.
— Как встретишь?
— А как надо. У меня и ружьё есть, и топор. И руки ещё работают.
— Пап, может, всё-таки в полицию?
— С чем в полицию? Он же ничего конкретного не говорил.
— Но намекал!
— Намёки — не улики.
К вечеру я уехала домой. Не хотела, но папа настоял:
— На работу завтра идти надо. А здесь нечего делать.
— Позвонишь, если что?
— Позвоню.
Ночь прошла спокойно. Утром папа сам позвонил:
— Всё в порядке. Спал как младенец.
— А я не спала совсем.
— Зря. День прошёл — два осталось.
— Папа, а если он правда придёт?
— Приду — увидим.
Вторая ночь тоже прошла без происшествий. Я начала успокаиваться. Может быть, Вадим просто пугал? Блефовал?
На третий день он позвонил днём:
— Ну что, дорогая? Передумала?
— Нет.
— Жаль. Тогда сегодня ночью навещу папочку.
— Не смей!
— Смею. И не только смею — сделаю. Последний раз спрашиваю: вернёшься?
— Нет!
— Тогда прощайся с отцом.
Он повесил трубку.
Я тут же позвонила папе:
— Он едет к тебе! Сегодня ночью!
— Понятно. Ну и пусть едет.
— Папа, уезжай! Приезжай ко мне!
— Никуда не поеду. Надоел мне этот урод.
— Но он может тебя убить!
— Может. А может и не может.
— Я вызываю полицию!
— Не вызывай. Сам разберусь.
— Как разберёшься?
— А как надо. Не первый день живу.
— Папа, пожалуйста...
— Лена, всё будет хорошо. Не волнуйся.
Но я волновалась. Металась по квартире, не находила себе места. К вечеру не выдержала — села в машину и поехала к папе.
— Опять приехала? — встретил он меня.
— Не могу дома сидеть. Буду с тобой.
— Нет, не будешь. Если он придёт и увидит тебя — совсем озвереет.
— А тебя одного не боишься оставить?
— Не боюсь. Справлюсь.
— Как справишься? Он молодой, а ты...
— А я опытный. Это дороже молодости стоит.
Папа заставил меня уехать. Но я не вернулась домой — остановилась в лесу, в километре от дома. Машину спрятала за деревьями и пошла пешком.
Подкралась к дому со стороны огорода. Спряталась в кустах смородины, откуда было видно всё подворье.
Папа ходил по дому, что-то готовил. В десять вечера свет погас. Но я знала — он не спит.
Время тянулось мучительно. Каждый шорох в лесу казался шагами. Каждая тень — подкрадывающимся врагом.
В час ночи услышала звук мотора. Машина ехала без фар, медленно. Остановилась за поворотом, не доезжая до дома.
Через пять минут увидела тень. Вадим крался вдоль забора, что-то держал в руке. Железку какую-то — лом или монтировку.
Он подошёл к дому, попробовал дверь. Заперто. Обошёл вокруг, заглянул в окна. Тёмно везде.
Потом пошёл к сараю. Там папа держал дрова и инструменты. Вадим что-то поискал и вышел с топором.
Мне стало страшно. Он собирался убить папу во сне?
Но папа не спал. Когда Вадим вернулся к дому и стал ломать дверь, свет зажёгся.
— Кто там? — крикнул папа из дома.
— Открывай, тесть! Пришёл в гости!
— В гости? В час ночи? С топором?
— Топор это для работы. Дров наколоть хочу.
— В час ночи дрова колоть? Странное время.
— Странное. Но подходящее.
Вадим ударил топором по двери. Потом ещё раз.
— Сейчас открою, сынок, — сказал папа. — Только оденусь.
— Не одевайся! Там, куда ты отправишься, одежда не нужна!
Дверь треснула. Вадим ударил ещё раз — замок сломался.
Он ворвался в дом:
— Выходи, старый! Поговорим!
— Вот и поговорим.
Папа появился в дверях кухни. В руках у него было ружьё.
— О, и у тестя оружие есть, — усмехнулся Вадим. — Только заряжено ли?
— Заряжено.
— Не стрелять же тебе в зятя? Грех это.
— Не в зятя. В убийцу.
— Убийцу? Ещё никого не убил.
— Но собираешься. Топор зачем принёс?
— Дрова колоть, говорю.
— В час ночи? Чужие дрова?
— Может, и чужие. А может, свои скоро станут.
Вадим медленно приближался к папе. Топор держал наготове.
— Стой на месте, — предупредил папа.
— А то что? Выстрелишь?
— Выстрелю.
— Не выстрелишь. Не убийца ты.
— Верно, не убийца. Но защитник. А это разное.
— Защитник? Кого защищаешь? Себя?
— Дочь свою защищаю. От такого урода, как ты.
Вадим остановился в трёх шагах от папы:
— А дочка где? Дома сидит? Плачет?
— Дома. И не плачет. Живёт спокойно без тебя.
— Врёшь. Скучает. Поэтому ты и приехал — она просила защитить папочку.
— Не просила. Запретил ей приезжать.
— Запретил? — Вадим засмеялся. — А она послушалась? Как интересно. Значит, есть у неё хозяин. Только не ты.
— Что ты имеешь в виду?
— А то, что она меня боится больше тебя. И правильно делает.
— Боялась. Раньше. Теперь не боится.
— Боится, боится. Всю жизнь будет бояться. Я в её душе сижу, как заноза. И ничего с этим не поделаешь.
— Поделаю.
— Как поделаешь? Убьёшь меня?
— Если понадобится.
— Не убьёшь. Рука не поднимется. А у меня поднимется.
И Вадим замахнулся топором.
Папа выстрелил.
Дробь попала Вадиму в плечо. Он закричал, топор выпал из рук. Упал на колени, держась за раненое плечо:
— Ты... ты в меня стрелял!
— Стрелял. И снова выстрелю, если не уберёшься.
— Я ранен! Мне нужен врач!
— Нужен. Езжай в больницу. Объяснишь, как в чужой дом ночью с топором лез.
— Ты ответишь за это! Я заявление подам!
— Подавай. Расскажешь, как жену бил, как угрожал тестю, как с топором нападал.
Папа передёрнул затвор — в стволе появился новый патрон:
— Ещё что-то сказать хочешь?
Вадим поднялся, прижимая руку к раненому плечу:
— Это ещё не конец. Я вернусь.
— Вернёшься — пристрелю. Как бешеную собаку.
— Посмотрим, кто кого.
— Уже посмотрели. Давай, топай отсюда. Пока второй ствол не разрядил.
Вадим, шатаясь, направился к двери. На пороге обернулся:
— Лене передай — я её найду. Где бы ни пряталась.
— Передам. И ещё передам, что если ты к ней подойдёшь — третья встреча с тобой у меня будет последней. Для тебя.
Вадим исчез в темноте. Через минуту завелась машина, поехала прочь.
Я выскочила из кустов, побежала к дому:
— Папа! Ты как?
— Лена? — он удивился. — А ты откуда?
— Пряталась в огороде. Боялась тебя одного оставлять.
— Не послушалась, значит.
— Не послушалась. Хорошо, что не послушалась?
Папа обнял меня:
— Хорошо. Видела всё?
— Видела. Он больше не вернётся?
— Не знаю. Может и вернуться. Но во второй раз я буду стрелять не в плечо.
Мы вошли в дом. Папа заварил крепкий чай, я перевязала ему руку — при падении Вадима его всё-таки задел осколок от разбитой двери.
— Папа, а что теперь будет?
— А ничего. Будем жить дальше.
— А если он в полицию?
— Пусть идёт. Самооборона это была. У меня свидетели есть.
— Какие свидетели?
— Соседи. Слышали, как он в дом ломился, угрожал. И дробь в плече у него — значит, действительно с оружием приходил.
— А если он просто скажет, что в гости пришёл?
— В гости? В час ночи? С топором? Дверь ломать? — папа усмехнулся. — Странные у него гости бывают.
Утром действительно приехала полиция. Участковый опросил папу, осмотрел сломанную дверь, нашёл топор во дворе.
— Значит, с топором на вас напал?
— Напал. Я предупредил — уходи. Не послушался.
— А вы выстрелили?
— Выстрелил. На поражение не целился — в плечо попал.
— Правильно сделали. Самооборона это чистейшая.
— А что Вадим говорит?
— А ничего не говорит. Лечится в больнице. Дробь извлекают.
— Заявление подавал?
— Подавал. Только там такая история получилась... Говорит, пришёл мириться с тестем, а тот в него стрелять начал.
— В час ночи мириться? С топором?
— Вот и мы удивляемся. А соседи ваши рассказали, как он в дверь ломился, кричал, что убьёт.
Участковый закрыл протокол:
— Короче, Николай Петрович, с вас взысканий никаких не будет. А вот ему статью светит — за незаконное проникновение, угрозы, нападение.
— Надолго посадят?
— Года на два точно. А там видно будет.
Через неделю Вадима арестовали прямо в больничной палате. Оказалось, что кроме нападения на папу у него накопилось ещё куча дел — кражи, драки, неуплата алиментов от первого брака.
Суд был быстрый. Свидетели рассказали, как он меня бил, как угрожал папе, как ночью с топором приходил. Медэксперты подтвердили мои старые травмы.
Дали ему четыре года. Строгий режим.
— Четыре года покоя, — сказал папа, когда мы выходили из зала суда.
— А потом?
— А потом видно будет. Может, за четыре года ума наберётся.
— А если не наберётся?
— Тогда встретим его как положено.
Но встречать не пришлось. Через два года папе позвонил следователь:
— Николай Петрович? Вадим Соколов вам знаком?
— К сожалению, знаком.
— Так вот, он умер в колонии. Драка была, ножевое ранение.
— Понятно. А нам это зачем знать?
— Да просто, в деле записано — угрожал семье потерпевших. Вот и сообщаем, что угроза снята.
Папа повесил трубку, позвонил мне:
— Лена, твой Вадим больше не побеспокоит.
— Что случилось?
— Умер в тюрьме. Зарезали.
Я почувствовала облегчение. И тут же стыд за это облегчение. Всё-таки человек умер...
— Лена, ты там? — папа услышал мою тишину.
— Здесь. Просто думаю.
— О чём думаешь?
— О том, что нехорошо радоваться чужой смерти.
— Не нехорошо. Когда умирает тот, кто хотел убить тебя и твоих близких — это справедливо.
— Ты думаешь?
— Знаю. Теперь ты свободна. По-настоящему свободна.
Папа оказался прав. Только после смерти Вадима я почувствовала, что больше не боюсь. Что могу жить спокойно, не оглядываясь через плечо.
Через год встретила хорошего человека. Андрея. Он работал учителем, был добрым и терпеливым. Первые месяцы я вздрагивала от любого резкого движения, боялась повышенного голоса.
— Лена, что с тобой? — спрашивал он. — Я что-то не так сделал?
— Нет, всё правильно. Просто привыкаю.
— К чему привыкаешь?
— К тому, что меня не бьют.
Тогда я рассказала ему всю историю. Про Вадима, про побои, про папину защиту.
Андрей слушал молча. Потом сказал:
— Твой отец — настоящий мужчина. Хочу с ним познакомиться.
Знакомство прошло хорошо. Папа долго присматривался к Андрею, расспрашивал о работе, о планах, о взглядах на семейную жизнь.
— А если жена не слушается? — спросил он напрямую.
— Как это не слушается? — не понял Андрей.
— Ну, своё мнение имеет. Спорит с мужем.
— Это же нормально. У каждого человека должно быть мнение.
— А если мнения не совпадают?
— Тогда обсуждаем, ищем компромисс.
— А если жена на работу ходить хочет?
— Пусть ходит. Зачем её останавливать?
Папа кивнул:
— Правильно отвечаешь. Значит, можно доверить тебе дочь.
Мы поженились через полгода. Свадьба была скромная, но радостная. Папа всё время улыбался:
— Наконец-то моя девочка счастлива.
И я действительно была счастлива. Впервые за много лет.
С Андреем мы прожили вместе пятнадцать лет. Родили двоих детей — сына и дочь. Андрей оказался замечательным отцом: терпеливым, заботливым, никогда не кричал на детей.
— Папа, а почему ты никогда не сердишься? — спросила его как-то наша дочка.
— А зачем сердиться? Лучше объяснить, что не так, и помочь исправить.
— А дедушка Коля говорит, что есть люди, которые детей бьют.
— Есть, к сожалению.
— А ты бы нас бил?
— Никогда. Бить детей могут только больные люди.
Папа прожил до восьмидесяти лет. Умер во сне, тихо и спокойно. Последние годы часто говорил:
— Лена, я могу спокойно уходить. Ты защищена.
— Пап, не говори так.
— Почему не говорить? Правду говорю. Андрей тебя не обидит. А дети растут хорошими людьми.
— Это всё благодаря тебе.
— Не благодаря мне. Благодаря тому, что я вовремя вмешался. Не дал тому ублюдку тебя сломать окончательно.
На похоронах Андрей сказал:
— Твой отец спас не только тебя. Он спас нашу семью. Если бы не он, мы бы не встретились.
— Почему?
— Потому что ты была бы мёртвой. Или сломленной так, что ни о какой любви и речи быть не могло.
Это была правда. Вадим медленно, но верно убивал во мне всё живое. Если бы папа не вмешался, я бы либо умерла от побоев, либо превратилась в забитое, запуганное существо.
А папа дал мне второй шанс на жизнь.
Сейчас мне пятьдесят. Дети выросли, создали свои семьи. Сын женился на прекрасной девушке, обращается с ней бережно и уважительно — как учил дедушка.
Дочь тоже вышла замуж. Перед свадьбой пришла ко мне:
— Мам, а как понять, что мужчина хороший?
— По мелочам. Как он разговаривает с официантами, как ведёт себя в очереди, как реагирует на твоё "нет".
— А если поднимет руку?
— Хоть раз поднимет — сразу уходи. Без разговоров, без шансов, без "он исправится".
— Но ведь люди могут меняться...
— Могут. Но не в этом. Мужчина, который бьёт женщину, не исправится никогда. Запомни это.
Дочь кивнула. Она знала историю нашей семьи.
— Мам, а ты не жалеешь, что дедушка...
— Что убил Вадима? Не убивал он его. Защищался.
— Ну да, защищался. Не жалеешь?
— Нет. Ни секунды не жалею. Папа спас нам жизнь.
Иногда я думаю: а что было бы, если бы папа не вмешался? Если бы поверил моим словам о том, что "всё хорошо"?
Я бы умерла. Рано или поздно, но умерла бы. От побоев, от голода, от отчаяния.
А может, сама бы покончила с собой — чтобы прекратить муки.
Или сломалась бы окончательно. Превратилась в покорную рабыню, которая даже думать разучилась.
Но папа не дал этому случиться. Он увидел правду сквозь мою ложь. Почувствовал беду сквозь мои заверения.
И пришёл. В самый нужный момент.
Недавно читала статистику: каждая четвёртая женщина сталкивается с домашним насилием. Многие терпят годами, надеясь, что "он изменится".
Не изменится. Никогда.
Хочется крикнуть всем этим женщинам: "Бегите! Пока не поздно! Пока живы!"
Но они не слушают. Как не слушала когда-то я.
Боятся остаться одни. Боятся общественного осуждения. Боятся материальных трудностей.
А больше всего боятся самого тирана.
Понимаю их. Была на их месте.
Но понимаю и другое: без помощи не выбраться. Нужен кто-то сильный рядом. Кто защитит, поддержит, не даст вернуться.
Мне повезло. У меня был такой папа.
А у других кто есть?
Поэтому и рассказываю эту историю. Может, кто-то узнает себя. И найдёт в себе силы уйти.
Или кто-то узнает свою дочь, сестру, подругу. И не пройдёт мимо.
Как не прошёл мой папа.
На том стенде с фотографиями, что стоит у меня в гостиной, есть одна особенная. Папа обнимает меня на моей второй свадьбе. Я в белом платье, счастливая и спокойная. А он смотрит в камеру с такой гордостью...
Под фотографией я написала: "Герои не носят плащи. Иногда они носят рабочую куртку и пахнут одеколоном 'Тройной'. Но они всегда приходят, когда нужно."
Скучаю, пап. И благодарю каждый день.