Перед смертью свекровь прошептала мне: "Прости его за вторую семью". Я думала, это бред. Пока не нашла ключи от той самой квартиры в её вещах.
Свекровь угасала долго и мучительно. Я дежурила у ее постели вместе с мужем, но последнюю ночь мы остались вдвоем. Она была без сознания, а я держала ее высохшую руку. Под утро она вдруг открыла глаза. Взгляд был чистым и ясным, каким не был уже много месяцев. Она сжала мои пальцы с неожиданной силой.
— Леночка... прости его, — прошептала она едва слышно.
— Кого? Мишу? — переспросила я, наклонившись.
— Прости... за вторую семью. Он не виноват... я...
Она не договорила. Ее рука разжалась, и она ушла. Я списала эти слова на бред умирающей, на боль, на морфий. Мой Миша? Вторая семья? Он был образцом мужа и отца.
После похорон мы с мужем разбирали ее вещи в старой квартире. В шкатулке с бижутерией, среди старых колец и брошей, мои пальцы наткнулись на холодный металл. Два ключа. Один обычный, квартирный. Второй — современный, от домофона. К ним был привязан аккуратный бумажный ярлычок. На нем дрожащим почерком свекрови было выведено: «ул. Гагарина, 25, к. 2, кв. 14. На всякий случай».
Сердце упало. Улица Гагарина была в новом, престижном районе, где мы с Мишей мечтали купить квартиру, но не могли позволить.
Я поехала туда, не говоря мужу. Дом 25, корпус 2. Я стояла перед подъездом, не решаясь войти. И тут дверь открылась, и вышла молодая женщина с коляской. А рядом с ней, смеясь и щекоча младенца в коляске, был мой муж. Миша. Он поднял голову, и его улыбка замерла. Мы смотрели друг на друга через пять метров асфальта, которые оказались пропастью.
Оказалось, его мать знала. Всегда знала. Она помогала ему деньгами, покрывала его, жалела своего мальчика. А перед смертью ее мучила совесть. И она оставила мне подсказку. Свою исповедь и свое предательство в виде двух ключей на бумажном ярлычке.