Воздух был холодным и разреженным на высоте 300 метров. Снаружи, за стенами пассажирской гондолы, свистел пронзительный ветер Атлантики, но внутри царила атмосфера уютного, невозмутимого величия. Серебристый левиафан, дирижабль LZ 129 «Гинденбург», плыл в ночном небе, словно призрачный корабль из иного времени. Что, впрочем, было недалеко от истины.
Капитан Макс Прусс, человек с лицом, высеченным из гранита, и усами, которые, казалось, сами по себе были инструментом навигации, стоял в командирской рубке. Его руки, облаченные в белые перчатки, лежали на штурвале, но не столько управляя, сколько чувствуя гигантскую машину. Он знал каждый из тысяч километров сварных швов на ее каркасе, каждый из шестнадцати газовых баллонов, наполненных легковоспламеняющимся водородом, каждый из четырех дизельных двигателей Daimler-Benz, чей ровный гул был музыкой его жизни.
— Курс норд-вест, двадцать градусов. Скорость – тридцать пять узлов. Ветер попутный, семь метров, — доложил рулевой высоты Генрих Куну.
— Есть, — кивнул Прусс. Его взгляд скользнул по приборам: альтиметр, вариометр, гирокомпас. Все в идеальном порядке. Рейс из Франкфурта в Лейкхерст проходил безупречно. Через несколько часов они пришвартуются к самой высокой мачте в мире, и пассажиры, самые богатые и знаменитые люди Европы и Америки, сойдут на землю, унося с собой воспоминания о самом роскошном путешествии в истории.
Прусс бросил взгляд вниз, через наклонные окна рубки. Внизу простиралась бездна – темная, безжизненная гладь океана, усеянная редкими жемчужинами огней какого-то сухогруза. Ночь была ясной, звезды сияли с неестественной, леденящей яркостью.
Небо вдруг вспыхнуло.
Не взрыв, нет. Это было нечто иное. Мгновенная, ослепительная вспышка молнии, но не белой, а фиолетово-зеленой, как полярное сияние, спрессованное в один секундный разряд. Она окутала дирижабль со всех сторон, не касаясь его, создавая кокон из искрящегося света. Моторы захлебнулись и замолчали. Приборы на панели бешено закрутились, стрелки альтиметров и компасов метались в панике. Электрическое освещение погасло, и рубка погрузилась в темноту, нарушаемую лишь призрачным свечением за окнами.
— Was ist das? — выдохнул Куну, в ужасе отпрянув от штурвала.
Прусс не ответил. Он вцепился в штурвал, чувствуя, как огромный корабль, лишенный мощности, начал терять высоту. Но падения не последовало. Казалось, сам воздух вокруг них сгустился, стал плотным, как желе. Дирижабль дрожал, его дюралевый каркас скрипел и стонал под давлением невидимых сил.
— Двигатели! Дайте обороты! — скомандовал Прусс, но его голос прозвучал глухо, как будто вату.
Свечение снаружи усилилось, стало почти непереносимым для глаз. Пруссу показалось, что он видит сквозь него какие-то другие огни, не звезды, а ровные линии и скопления, будто гигантский город раскинулся внизу, там, где должен быть лишь океан.
А потом все прекратилось.
Свет погас. Давление исчезло. Глухота пропала. С оглушительным ревом заработали все четыре двигателя, и «Гинденбург», содрогнувшись всем своим двухсотсорокаметровым телом, вновь обрел жизнь.
— Капитан! — голос Куну дрожал. — Приборы… они все сошли с ума!
Прусс посмотрел на панель. Стрелки беспорядочно колебались, замирали и снова дергались. Гирокомпас показывал на север, но по положению звезд за окном Прусс понимал – это не так. Электричество вернулось, лампы замигали и загорелись ровным светом.
— Успокойтесь, — сказал Прусс, и его собственный голос прозвучал удивительно твердо. — Проверьте связь с мотогондолами. Навигатор, определите наше положение.
Он сам взялся за ручку телеграфа, передавая команды в машинное отделение. Дирижабль был под контролем. Он летел ровно, не теряя высоты. Но что-то было не так. Что-то фундаментальное.
Внизу, под ними, был не океан.
Это был город. Огромный, бесконечный мегаполис, утыканный небоскребами, которые пронзали небо иглами света. Десятки тысяч огней, движущиеся потоки машин, гигантские мосты, висящие над водой, освещенные прожекторами. Это был Нью-Йорк. Но не тот Нью-Йорк, который он знал. Это был город из фантастического романа.
— Капитан… — Навигатор, Вильгельм Бургхольдер, поднял бледное лицо. — Я не понимаю… По звездам, по солнцу… но оно уже должно было взойти… Мы где-то над Лонг-Айлендом. Но… радиопеленгатор не отвечает. Ни Лейкхерст, ни Бостон, ни даже морские маяки. В эфире какая-то какофония. Десятки станций на неизвестных частотах. И они говорят… они говорят о нас.
В тот вечер Джейк Ривз, аспирант-историк из Принстона, заканчивал свою статью о транспортных системах начала XX века. Он сидел на балконе своей квартиры в Джерси-Сити, с наслаждением потягивая крафтовое пиво и глядя на невероятную панораму Манхэттена. Ночь была идеальной – чистое небо, прохладный воздух, мириады огней, создававших знакомый, почти живой организм.
Его друг, Лео Санчес, инженер-авиатор, развалился в соседнем кресле и скептически рассматривал банку.
— И зачем ты пьешь эту кислятину с нотами апельсина и уныния? Простое «Буд» уже не в моде?
— Это дань уважения предкам, — парировал Джейк. — Они пили свое дерьмовое пиво, мы пьем наше. Прогресс.
Лео фыркнул и указал подбородком на горизонт.
— Вот это – прогресс. Смотри, «Эмпайр Стейт» сегодня фиолетовый. Наверное, в честь дня рождения какой-нибудь принцессы Уганды. А вон тот новый, с перекрученным фасадом, — это вообще выглядит как голограмма. Иногда кажется, что этот город вот-вот взлетит в воздух от собственного высокомерия.
Джейк собирался что-то ответить, но его взгляд зацепился за что-то в небе. Что-то большое. Очень большое.
— Лео, смотри. Что это? Прямо над мостом. Это… самолет? Слишком медленно. И низко.
Лео привстал, прищурился.
— Это не самолет. У него нет крыльев. Это… дирижабль? «Гудйир»? Но они же обычно рекламу таскают над стадионами, а не над центром города. И этот… он какой-то старомодный.
Объект медленно плыл со стороны океана, направляясь прямо к проливу Аппер-Нью-Йорк-Бэй. Он был огромен, сигарообразной формы, и его серебристая обшивка отражала огни города, делая его похожим на призрачный корабль. На его борту, ярко освещенные, виднелись какие-то знаки: черные кресты и… свастики? Но не наклонные, нацистские, а прямые, словно из древних символов.
— Что за черт? — прошептал Джейк, доставая телефон. Он включил камеру и начал увеличивать изображение. Качество было превосходным. Он ясно видел ряд окон вдоль корпуса, какие-то гондолы снизу, стабилизаторы. — Лео, это же… это же «Гинденбург»!
— Что? — Лео выхватил у него телефон. — Да быть не может. Это чья-то крутая подделка. Кино снимают. Или реклама какого-нибудь стриминга. Смотри, вон на боку буквы: LZ 129. Да, это он. Но как? Он же… он же взорвался в тридцать седьмом.
— Не в тридцать седьмом, умник, а в тридцать шестом, — автоматически поправил его историк. — 6 мая 1936 года. И он не взорвался над Манхэттеном, он разбился в Лейкхерсте. Это… это не может быть правдой.
Но это было правдой. Гигантский дирижабль, точь-в-точь как на исторических фотографиях, продолжал свой полет. Он был настолько реален, что даже в уличном шуме города до них начал доноситься ровный, низкий гул его двигателей – звук, которого не слышали над Нью-Йорком почти девяносто лет.
По всему городу люди останавливались, тыкали пальцами в небо, доставали телефоны. Социальные сети взорвались. #Hindenburg, #GhostDirigible, #NYC стали трендами за секунды. Начались предположения: массовый розыгрыш, прорыв в реальности, вторжение пришельцев.
Джейк и Лео, не сговариваясь, бросились внутрь, к большому монитору. Лео включил новостной канал.
— …повторяем, мы получаем сотни сообщений о гигантском дирижабле, летящем над Нью-Йорком. Власти пока не дают комментариев, но по предварительной информации, это может быть хорошо, это розыгрыш… — ведущий выглядел сбитым с толку.
Камера с вертолета, транслирующая вид на мост Джорджа Вашингтона, поймала серебристого левиафана. Он плыл с невозмутимым, королевским достоинством, совершенно не обращая внимания на суматоху, которую вызывал. Он был анахронизмом, воплощенным в металле и ткани, призраком, внезапно появившимся в мире спутников и смартфонов.
— Это не фейк, — сказал Лео, его профессиональный интерес перевесил шок. — Смотри на детали. Обшивка не идеальная, видна вмятина на левом стабилизаторе. Видишь, как свет играет на заклепках? Это настоящий металл. Компьютерная графика так не может. И движение… он плывет, а не летит. Чувствуется масса.
— Но как? — не отрываясь от экрана, прошептал Джейк. — Это же невозможно.
На экране диктор уже цитировал какого-то «эксперта по криптоистории», который нес что-то о временных порталах, когда трансляцию прервало экстренное сообщение.
— Мы только что получили заявление от Федерального управления авиации и Пентагона. Воздушное пространство над Нью-Йорком закрыто. Все рейсы перенаправляются. Объект, идентифицируемый как дирижабль, считается потенциально опасным. Истребители ВВС США подняты по тревоге для перехвата и визуальной идентификации…
Джейк и Лео переглянулись. Шутки кончились.
На борту «Гинденбурга» царила тревожная, но контролируемая паника. Пассажиры, разбуженные странной вспышкой и внезапной тишиной двигателей, теперь толпились у окон правого борта, с изумлением взирая на фантастический город под ними.
Среди них была Мария фон Мач, немецкая актриса, возвращавшаяся из Европы после съемок. Она прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь осознать масштаб открывающегося вида.
— Но это же Нью-Йорк… — прошептала она. — Но каким он стал? Куда делся Эмпайр Стейт? Он же должен быть самым высоким… А вон тот, из стекла и стали, он втрое выше! И все эти мосты… И огни… Это словно рождественская елка размером с целый континент.
Рядом с ней стоял американский бизнесмен Филипп Слоун. Он молчал, его цепкий ум бизнесмена пытался оценить ситуацию. Телефоны не работали. Радио в салоне транслировало какую-то непонятную музыку и странные речи. Стекла окон были чуть толще, чем обычно, и искажали вид, но было очевидно – мир внизу был не их миром.
Внезапно дверь в пассажирский салон открылась, и появился капитан Прусс. Он выглядел абсолютно спокойным, его мундир был безупречно застегнут.
— Дамы и господа, прошу прощения за небольшое волнение. Мы столкнулись с неожиданными атмосферными явлениями, которые вызвали временные помехи в связи и навигации. Ситуация находится под полным контролем. Экипаж делает все возможное, чтобы восстановить связь с землей. Пожалуйста, вернитесь на свои места. Стюарды подадут шампанское. Прошу сохранять спокойствие.
Его голос, полный авторитета и уверенности, подействовал магически. Люди понемногу стали расходиться. Прусс ловил на себе полные страха взгляды и отвечал на них легкой, ободряющей улыбкой. Он был капитаном. Он нес ответственность.
Вернувшись в рубку, он сбросил маску. Лицо его стало мрачным.
— Новички? — спросил он у первого офицера, Альберта Штуммваля.
— Никак нет, герр капитан. Радист говорит, что эфир заполнен сигналами невероятной силы, но все они на каких-то других частотах. Он поймал обрывки передачи на немецком, но… с странным акцентом. И они говорили о «вторжении дирижабля-призрака». А еще… — Штуммваль заколебался.
— Говорите.
— Он поймал сообщение. Американская военная радиочастота. Они приказывают какому-то «Фантому» подняться на перехват. И говорят о нас.
Прусс подошел к окну. Внизу раскинулся город-чудовище. А сбоку, в предрассветной дымке, он увидел то, что заставило его кровь похолодеть. Два стремительных, крошечных по сравнению с «Гинденбургом», самолета. Но каких! У них не было пропеллеров. Их крылья были стреловидными, как у ласточки. Они приближались с невероятной скоростью, и Прусс видел яркие вспышки на их крыльях – огни позиционирования, которые казались ему враждебными сигналами.
— Боже правый… — прошептал кто-то за его спиной.
Истребители F-35, со свистом рассекая воздух, легко обогнали дирижабль, сделали вираж и заняли позицию по обоим бортам гиганта. Летчики в своих стеклянных кабинах с изумлением взирали на махину, плывущую под ними.
— Центр, это «Фантом-1», — доложил ведущий. — Подтверждаю визуальный контакт. Объект… это дирижабль. Огромный, старый, похож на «Гинденбург» из учебников истории. Видны опознавательные знаки… черные кресты и свастики на хвостовом оперении. Повторяю, на хвосте – нацистская символика. Окна вдоль корпуса освещены, вижу людей внутри. Выглядит… неповрежденным. Over.
В наушниках послышалось долгое молчание.
— «Фантом-1», понял. Держите дистанцию. Не проявляйте враждебных действий. Попытайтесь установить визуальный контакт с экипажем. Есть ли какие-то средства связи? Антенны?
— Выглядит так, будто он только что сошел с верфи, Центр. Видны антенны, похожие на радио. Попробуем подойти ближе.
Истребители уменьшили скорость, что для них было непростой задачей, и сблизились с дирижаблем. Ведущий показал рукой в сторону своей кабины, затем поднес руку к шлему, изображая наушники.
В рубке «Гинденбурга» все замерли. Пилоты в этих странных, стремительных машинах были похожи на инопланетян в своих зеркальных шлемах и комбинезонах.
— Они пытаются с нами говорить, — сказал радист. — Но их сигнал… он какой-то цифровой, я не могу его декодировать.
Прусс принял решение. Он приказал включить все внешние огни – бортовые, позиционные, прожектор на носу. Это был универсальный знак мирных намерений. Затем он приказал продублировать его сигналом по радио на международной частоте бедствия.
На земле, в штабе ПВО, наконец-то услышали голос с дирижабля. Слабый, забитый помехами, на ломаном английском с немецким акцентом:
— Это германский цеппелин LZ 129 «Гинденбург». Капитан Макс Прусс. Мы… мы заблудились. Просим помощи в навигации до аэродрома Лейкхерст. Кто вы? Какое нынешнее время? Over.
В штабе воцарилась мертвая тишина. Лейкхерст? Этот аэродром уже давно не использовался по назначению. А фраза «какое нынешнее время» звучала зловеще.
— «Гинденбург», это Североамериканский командный центр ПВО. Ваш запрос… получен. Держите курс. За вами следуют наши самолеты. Не отклоняйтесь. Ответьте: какой у вас год? I repeat, what is your current year?
В рубке «Гинденбурга» все, кто слышал этот вопрос, побледнели. Прусс медленно взял микрофон.
— Наш год? 1936-й. Шестого мая 1936 года. Что это за шутки? Over.
На другом конце ничего не сказали. Связь прервалась.
Решение принималось на самом верху. После краткого, но напряженного совещания с участием историков, физиков и политологов, был отдан приказ: не стрелять. Эскортировать дирижабль. Постараться посадить его в том самом Лейкхерсте, который теперь был Национальной исторической достопримечательностью и имел достаточно большую площадку.
Новость о том, что над Нью-Йорком летит настоящий, живой «Гинденбург» из 1936 года, просочилась в медиа и вызвала всемирный шок. Это был величайший парадокс в истории человечества. Это был не обман, не мистификация. Это была машина времени, воплощенная в дюрале и полотне.
Джейк и Лео, как и миллионы людей по всему миру, не отрывались от экранов. Трансляция велась с вертолетов новостных каналов, с камер на земле, даже с дронов, которые теперь роем летели вокруг дирижабля, снимая его во всех ракурсах.
— Смотри, — Лео вновь был в своей стихии. — Видишь конструкцию? Каркас из шпангоутов и стрингеров, обтянутый прорезиненной тканью. Дюралюминий. А вон мотогондолы. Четыре двигателя, винты. И ведь летит! И летит стабильно. Для своих лет – просто шедевр инженерии.
— Там же люди, Лео, — тихо сказал Джейк. — Настоящие люди из тридцать шестого года. Они смотрят на наш мир и не понимают, куда попали. Представь себе их ужас.
Тем временем «Гинденбург», ведомый истребителями, медленно разворачивался на юг, к Нью-Джерси. Рассвет уже занялся, и первые лучи солнца упали на серебристый корпус, заставив его сиять, как мифическая летучая рыба. Он выглядел невероятно – артефакт ушедшей эпохи, плывущий в розовом небе над бетонными джунглями XXI века. В этом было что-то трагическое и прекрасное одновременно.
На борту царило смятение. Пассажиры, несмотря на запреты, снова столпились у окон, глядя на вертолеты и дроны, летавшие вокруг, как стрекозы. Детали города были видны теперь четче – стеклянные фасады, рекламные билборды с движущимися изображениями, потоки машин, которые казались им игрушечными.
Мария фон Мач смотрела на все это с чувством, близким к экстазу. Ее актерская натура видела в этом грандиозную постановку.
— Филипп, вы видите? Это же будущее! Мы попали в будущее! — прошептала она Слоуну.
Тот молча кивнул. Его деловой ум уже просчитывал возможности. Какие технологии! Какие материалы! Какие рынки! Его паника сменилась жадным интересом.
Капитан Прусс, получивший по рации сбивчивые и невероятные объяснения от кого-то, назвавшегося «генералом ВВС США», молчал. Он понял главное: они совершили прыжок во времени. Его корабль, его пассажиры, его команда – они все были потерянными путешественниками. Приказ был ясен: следовать за самолетами на посадку.
Он отдавал команды механически, его разум отказывался принимать реальность. Он смотрел на приборы, которые показывали привычные ему значения, на штурвал, который послушно реагировал на его движения. Его мир сузился до рубки, до его долга. Все остальное было безумием.
Посадка в Лейкхерсте была сюрреалистическим зрелищем. Взлетное поле, которое в 1936 году было передовым аэропортом, теперь представляло собой музей под открытым небом. Но для «Гинденбурга» все было подготовлено. Прибыли пожарные расчеты, машины скорой помощи, оцепление из Национальной гвардии. Тысячи людей собрались за заборами, чтобы увидеть историю своими глазами.
С невероятным мастерством, которому позавидовали бы современные пилоты, экипаж «Гинденбурга» произвел все маневры по уменьшению скорости и сбросу высоты. С помощью наземной команды, которая, затаив дыхание, ловила канаты, гигантский цеппелин был пришвартован к той самой причальной мачте, у которой он должен был погибнуть в другом времени.
Двигатели замолчали. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском вертолетных винтов и щелчками бесчисленных фотокамер.
Капитан Прусс последним сошел по трапу на землю. Его ноги подкосились. Он ступил не на ту землю, с которой улетел. Перед ним стояли люди в странной одежде, с устройствами в руках, которые беспрестанно щелкали и светили ему в лицо. Его встречали военные, политики, ученые.
К нему подошел мужчина в строгом костюме.
— Капитан Прусс? От имени Соединенных Штатов Америки… Добро пожаловать. В… 2024 год.
Прусс посмотрел на него, потом обвел взглядом свое судно – огромное, величественное, все еще прекрасное, несмотря на свой возраст в девяносто лет. Оно выглядело достойно. Оно выполнило свою работу. Оно привезло их всех живыми и невредимыми. Только не туда.
Он выпрямился, поправил фуражку и произнес то, что должен был произнести в тот далекий майский день:
— Рейс из Франкфурта завершен. Пассажиры и груз в порядке.
А потом мир вокруг него поплыл, и капитан Макс Прусс, герой неба, потерял сознание, сраженный тяжестью невозможного чуда.