Он умер. Официально – сердце. Неофициально – жизнь остановилась. По капле, по стопке, по бутылке. Это я про своего отца, чье лицо в моей памяти давно растворилось, оставив после себя лишь смутный образ и терпкий запах дешевого спирта. А мне он завещал двушку. В Москве. Не в сияющем эпицентре мироздания, где пахнет деньгами и дорогим кофе, а на самой его обочине, где воздух пропитан бетонной пылью новостроек и вечной усталостью тех, кто ежедневно совершает крестный ход до работы и обратно.
Но всё же – двушка. В Москве. Спасибо, папа? Вот и всё наследство. Всё, что осталось от человека. Его наследие теперь измеряется в квадратных метрах. Пятьдесят восемь. С балконом. Две комнаты, кухня, санузел. Целых пятьдесят восемь квадратных метров гулкой, звенящей тишины, в которой я слышу, как скрипят мои собственные мысли.
До этого я ютился в той самой разваливающейся пятиэтажке. Панельная, серая, вся в подтёках, будто вечно плачущая. Стены дышали плесенью, сквозь щели в ранах-рамах свистел ветер. Это был ад. Но ад честный. Понятный. Предельно откровенный. Он не лицемерил и не обманывал, он кричал: «Всё – дерьймо! Расслабься и плыви по течению! Ты в дерьйме, я в дерьйме, мы все здесь в дерьйме!»
Но судьба (или, что более вероятно, городская администрация) сжалилась. Реновация. Для тысяч – луч надежды. Для меня – просто смена кулис. Давали новую квартиру. И вот я здесь. В «шикарном новом доме». Шикарном. С окнами, которые не дуют, с подъездом, пахнущим пока не кошачьей мочой, а свежей штукатуркой, и с соседями, которых я ещё не знаю настолько, чтобы испытывать к ним тихую, люто-бессильную ненависть. Прогресс. Цивилизация.
Новые стены, новый воздух, новая жизнь! Сейчас всё начнется! А оказалось,что я просто перетащил сюда всё то же самое. Себя. Своё нутро. Свою пустоту. Свою апатию. Только теперь в более свежей, бездушной упаковке. Новый ад. С евроремонтом.
А будущего нет. Я это понял. Окончательно и бесповоротно. Есть только бесконечное, зацикленное, однообразное настоящее. День за днём. Один и тот же потолок, один и тот же вид из окна, одни и те же мысли, бегающие по кругу, как белка в колесе, которое давно заржавело. Полное одиночество.
Коридор. Дорога в никуда, которая внезапно привела к кому-то.
Ведёт этот коридор, эта артерия моего маленького мирка, всего в два места. В две комнаты. В одной я сплю, другая практически пустая, я даже туда и не захожу почти. Хотя иногда, в особенно мазохистские вечера, я туда всё-таки захожу. Стою посредине, на холодном, чистом полу, смотрю на голые, белые стены и думаю: «Ну вот, есть же место. Можно было бы… ну, я не знаю… детей растить? Семью собирать за завтраком? Ёлку на Новый год ставить?» А потом я тихо смеюсь. Смех звучит глухо, непривычно, пугая меня самого. И быстро захлёбывается в тишине. Кому я такой нужен? С моей вечной усталостью от всего, с моим сарказмом, с моей безнадёгой? Даже себе. Я себе не нужен.
Поэтому я выбрал себе левую комнату – поменьше. Там я и буду медленно, но верно, день за днём, превращаться в привидение. В своё собственное привидение. Работать? Надеяться? Ставить цели? Нет уж, спасибо. Я не из тех, кто верит в эту ересь, придуманную коучами и инфоцыганами.
И всё бы так и текло, предсказуемо и бесшумно, как песок в часах, если бы не одно обстоятельство. И это обстоятельство появилось на пороге этой самой двери. Оно было одето в потрёпанные джинсы, растянутый свитер цвета утренней туманности и выглядело так, будто только что убежало из плохого кино про несчастную Золушку. Большие, чуть испуганные, но нагловатые глаза, пухлые губы, растрёпанные волосы чёрного цвета, красивая и спортивная внешность и чемодан на колёсиках, который издавал звук, похожий на предсмертный хрип.
– Дмитрий? – голосок был выше, чем я ожидал, и в нём дрожала фальшивая уверенность. – А кто спрашивает? – я буркнул, думая, что это очередной курьер, который вечно путает этажи. – Меня зовут Яна. Мне… мне сказали, что здесь можно остановиться.
Я молчал, пытаясь сообразить, что это за новый вид мошенничества или розыгрыша. Она, выдержав паузу, продолжила, слова посыпались как горох:
– Я знаю, это звучит безумно. Но я студентка. С общежитием вышла накладка, снимать не на что, а тётя, которая жила в старом доме, она… она уехала. Внезапно. Адрес мне оставила ваш. Сказала, что её друг Дмитрий не против. Это вы и есть, да?
Друг? У меня не было друзей. Особенно тёток, которые внезапно уезжают, оставляя после себя восемнадцатилетних сирот с чемоданами. Я уже собирался захлопнуть дверь, пробормотав что-то невнятное про «неправильный адрес», но увидел её взгляд. В нём была не просто наглость или испуг. В нём была та самая, абсолютно искренняя, животная решимость, которую проявляет зверёк, загнанный в угол. И ещё в нём читалось отчаяние. То самое, с которым я знаком не понаслышке.
– Какая тётя? – спросил я, чувствуя, как моя аксиоматическая реальность даёт первую трещину. – Ну… – она замялась, – Светлана. Светлана Николаевна.
Имени я не знал. Но это ничего не значило. Я не знал имён большинства соседей в старом доме. Я вздохнул. Тишина в коридоре за спиной вдруг показалась мне не такой уж и желанной.
– Заходи, – сказал я, отступая вглубь прихожей. – Только ноги вытри. Ламинат новый.
Она проскользнула внутрь, её чемодан злобно заскрипел колёсиками по блестящему полу. Она огляделась тем быстрым, оценивающим взглядом, каким окидывают новую территорию. Минимализм, граничащий с нищетой, её, кажется, не смутил.
– Классно тут у тебя, – сказала она. – Просторно.
Естественно, 58 метров, это тебе не общага - сказал я.
Так началось моё новое существование. Не одинокое. С нелепой, вечно голодной, болтливой и абсолютно абсурдной спутницей по имени Яна.
Кухня. Царство одиноких пельменей, захваченное врасплох
Проходим дальше. Вот она – кухня. Бывшее место силы одиноких людей. Место, где я разогревал полуфабрикаты в микроволновке, где чайник закипал в идеальной, нерушимой тишине.
Теперь здесь пахнет иначе. Чем-то сладковатым, девичьим. На столе, рядом с моей неизменной пачкой доширака, появились пачки дешёвого быстрорастворимого какао, печенье странной формы и яблоко, которое она доедала уже третий день, отрезая по маленькому кусочку.
Яна оказалась стихийным бедствием локального масштаба. Она была не просто девушкой без денег и жилья. Она была воплощением хаоса, который ворвался в мою стерильную, предсказуемую вселенную и устроил в ней карнавал абсурда.
Первая ситуация случилась на следующий же день. Я проснулся от странного шума на кухне. Вышел и застыл в ступоре. Яна, с серьёзным видом алхимика, пыталась «сварить» суп… в электрочайнике. В него были запиханы лапша, кусок плавленого сыра и что-то зелёное, похожее на укроп.
– Что ты делаешь? – выдавил я, чувствуя, как мой мозг отказывается обрабатывать эту информацию. – Суп, – бодро ответила она, не отрываясь от наблюдения за кипящей в чайнике жижей. – Он у меня всегда так получается. Экономично и быстро.
– Чайник… он для чая, – пробормотал я, чувствуя себя идиотом, произносящим эту банальность. – Он для кипячения воды, – парировала она, как заправский логик. – А я воду кипячу. Всё сходится.
Чайник, естественно, скончался мучительной смертью, издав на прощание запах гари и расплавленного пластика. Мы сидели на кухне и молча смотрели на его обугленные останки. На её лице было написано неподдельное огорчение.
– Ну вот, – сказала она виновато. – Твой аппарат… – Ничего, – неожиданно для себя я хрипло рассмеялся. Это был первый смех в этих стенах, который не был горьким и не адресовался самому себе. – Он прожил долгую и, наверное, счастливую жизнь. Кипятил воду для одиноких пельменей. Может, оно и к лучшему.
Мы пошли покупать новый. Яна настаивала на самой дешёвой модели, клятвенно заверяя, что отдаст деньги, как только найдёт подработку. Я молча оплатил нормальный чайник. Впервые за долгое время я тратил деньги на что-то, что не было строгой необходимостью. Это чувство было странным.
Абсурд сыпался как из рога изобилия. Она пыталась постигать в раковине, объясняя это тем, что стиральная машинка «слишком шумная и её жалко». Она развешивала свои колготки для просушки на торшере в гостиной, создавая жутковатые инсталляции в стиле современного искусства.
И кот Гоша… Ах да, я не упомянул кота. Старый, усатый, циничный уроженец той самой развалюхи, переехавший со мной. Он воспринял появление Яны как личное оскорбление. Гоша, существо в целом апатичное и флегматичное, вдруг обнаружил в себе недюжинный запас ненависти. Он не шипел, не царапался. Он практиковал холодную войну. Он сидел на противоположном конце дивана и смотрел на Яну долгим, немым, полным презрения взглядом. Он воровал её носки и прятал их в моих тапках. Однажды он умудрился уронить её тюбик с тональным кремом прямо в миску с моими пельменями, устроив им импрессионистский апгрейд.
А ещё были её намёки. Глупые, неуклюжие, кричаще прозрачные. Она была как щенок, который тычется мордой в колени, надеясь на внимание. Мне тридцать девять. Я – выцветшая фотография, памятник самому себе. Она – живая, яркая. Её попытки «соблазнить» выглядели настолько комично и неестественно, что вызывали не то чтобы влечение, а скорее жалость и желание укрыться в спальне, как в бункере.
Как-то раз вечером она устроилась на диване рядом со мной (Гоша фыркнул и демонстративно ушёл) и сказала: – Дима, а тут такой фильм классный есть… Романтическая комедия. Про то, как девушка жила с парнем, а он сначала не обращал внимания, а потом они влюбились…
– Я не люблю ромкомы, – буркнул я, уставившись в чёрный экран неработающего телевизора. – Они врут. – Ну почему же… – она придвинулась на сантиметр ближе. – Всё может быть. Люди же меняются. Особенно когда рядом кто-то есть. – Особенно когда кто-то есть, чтобы свалить вину за свои провалы, – парировал я своё коронное. Она замолчала. Потом вздохнула театрально. – Холодно тут у тебя как-то. Батареи плохо греют. Может, согреемся как-нибудь? А то я, кажется, заболеваю. Она притворно чихнула и посмотрела на меня томно, по-дурочьи. Я посмотрел на неё,потом на термометр за окном, показывавший +28.
– Хочешь, я тебе своё старое одеяло принесу? Оно тёплое. Или чаю с малиной? Чайник теперь рабочий
– Да нет, – сдалась она.
Я понимал, что это игра. Она пыталась зацепиться за единственную соломинку, которая у не была – свою молодость и миловидность. Она готова была на всё, лишь бы не оказаться на улице. Она – слишком быстрая, порывистая, отчаянная. Я – заторможенный, заржавевший, давно отключившийся от всех источников питания.
Комната. Трон одинокого короля, на который посягнули.
Вот она, сердцевина. Моя «гостиная». Она же спальня. Она же кабинет. Она же всё. Телевизор по-прежнему не работает. Но теперь на диване, кроме моей вмятины, иногда появляется розовый плюшевый заяц, привезённый Яной в том самом чемодане. Он сидит, прислонившись к подушке, и его стеклянные глаза смотрят на меня с немым укором. На полу вместо пыли иногда валяются заколки-невидимки, которые я нахожу босой ногой по ночам, испуская немой стон.
Иногда, очень редко, приходит мой единственный друг, Володя. Мы сидим на этом самом диване, смотрим в стену, молча пьём дешёвое пиво из банок. Теперь к нашему молчаливому созерцанию добавляется Яна. Она сидит на полу, поджав ноги, и рисует что-то в своём скетчбуке, периодически комментируя наши унылые беседы.
– Жизнь – дурацкая штука, – констатирует Володя. –Ага, – поддерживаю я. – Зато интересная, – вставляет Яна, не отрываясь от рисунка. – Вот вы тут сидите, бухтите, а мир там вовсю вертится. Могли бы, например, на шашлыки поехать. Или я не знаю… в кино. Мы с Володей переглядываемся. –В кино – это куда? – мрачно шучу я. – Ну, в торговый центр, там, где… – она замолкает, видя наши лица. – Ладно, ладно. Сидите тут со своим пивом. Унылые вы.
После её ухода в комнату (она оккупировала ту самую пустую комнату) Володя смотрит на меня долгим взглядом. – Ну и дела, Димон. Где ты её подобрал? – Сама приползла, – отрезаю я. – С временным визитом. На денёк. Уже две недели как.
– А она… ну… – Володя делает многозначительный жест рукой. – Не заводи, – предупреждаю я. – Ей восемнадцать. Мне сорок почти. Она тут от безысходности. Я для неё как социальный приют. Только с плохим ремонтом. – Приют с видом на Москва-Сити, – хмыкает Володя. – Не хило так для беспризорницы.
Однажды ночью я вышел на кухню. Она сидела у окна, закутавшись в моё старое одеяло, и смотрела на огни Москва-Сити. Она посмотрела на меня. Без кокетства, без намёков. Просто посмотрела. – Мне тут нравится, – тихо сказала она. – Спокойно. Можно дышать. И думать. Хотя думать иногда больно. Я молча налил ей чаю. Мы сидели так несколько минут, глядя в окно на чужую, яркую жизнь, которая кипела там, вдалеке. Она была частью того мира. Я – нет. И это молчаливое созерцание вдруг стало самым откровенным разговором за все две недели.
Балкон. Позорный столп, на котором теперь два стула.
Там я иногда стою и курю. Теперь рядом со мной иногда стоит она. Молча. Курит мои сигареты, морщится и кашляет. –Зачем куришь, если не нравится? – спрашиваю я. – Чтобы быть как взрослая, – отвечает она, и в её голосе звучит та самая детская нота, которую она обычно старательно прячет. – Глупость. – А что не глупо? Сидеть одному в четырёх стенах и слушать, как тикают часы?
– У меня часов нет, – парирую я. – Ну вот видишь! – торжествующе говорит она. – Вообще мрак. У всех есть часы. А у тебя нет. Ты вне времени, Дмитрий.
И снова этот смех. Мой, её. На балконе, под пасмурным московским небом. Это стало происходить всё чаще. Она своими дурацкими выходками, своей наивностью и даже своей наглостью вытаскивала меня из скорлупы, заставляя реагировать. Пусть даже реакция была ворчливой и раздражённой. Но это была реакция. Я был жив. Я чувствовал что-то, кроме всепоглощающей апатии.
Я мог бы её выгнать. Должен был. Взять и сказать: «Всё, игра закончена. Ищи себе другого благодетеля». Но я не делал этого. Не потому, что питал какие-то надежды или иллюзии. А потому, что её присутствие, каким бы абсурдным и нелепым оно ни было, стало тем самым ярким пятном на моём сером, монохромном полотне существования.
Каждый её дурацкий поступок, каждый неловкий намёк, каждый спор с котом Гошей – всё это было жизнью. Глупой, смешной, нелепой, но жизнью. И она происходила здесь, в моей бетонной коробке, которая постепенно переставала быть склепом и начинала походить на… на дом. Пусть очень странный: сорокалетний затворник, восемнадцатилетняя беглянка и кот-мизантроп.
И самое ужасное, самое смешное и нелепое заключалось в том, что я начал к этому привыкать. Я начал ждать, чем она удивит меня сегодня. Каким новым способом уничтожит кухонную утварь. Какой неловкостью попытается соблазнить. Как помирится с Гошей (это произошло единожды, когда она купила ему дорогой паштет, и он снизошёл до того, чтобы поесть из её рук, тут же после этого умывшись с видом величайшего презрения).
Я не знаю, чем это закончится. Рано или поздно она найдёт деньги, работу, общежитие или другого, более сговорчивого благодетеля. И исчезнет так же внезапно, как и появилась. И тогда тишина вернётся. Но она будет уже не прежней. Она будет оглушительной, пронзительной, невыносимой. Тишина после шума – самая страшная.
А пока… Пока я сижу на своём диване и слушаю, как она за стеной напевает какую-то дурацкую песенку, роняя что-то на пол и тихо ругаясь. И кот Гоша сидит рядом и смотрит на дверь её комнаты своим тяжёлым, ненавидящим взглядом. Но уже не так яростно, как раньше. Скорее, с привычной злобой.
И я понимаю отца всё лучше. Но уже по-другому. Он сбежал от жизни в бутылку. Я сбежал в тишину. А она, эта девчонка, с её чемоданом и абсурдными выходками, возможно, случайно указала мне на дверь. Не для того, чтобы выйти. Нет. Но чтобы хотя бы приоткрыть её и впустить немного того самого хаоса, который и называется жизнью. Даже если это жизнь в виде нелепой, голодной, вечно что-то ломающей студентки, которая не хочет уходить.
Вот такие дела. Всем спасибо.